Никто не сказал нам, может ли легионер уже говорить, но мы с Кристофом всё равно немедленно едем обратно в больницу.

Он у нас, — повторяю я себе. ДНК совпала, он у нас. И всё же внутренняя тревога не отступает, и, полагаю, так будет, пока Даниэль и Том не найдутся и не окажутся в безопасности. Если мне позволят поговорить с легионером, мы узнаем больше, а без ответа я отсюда не уйду.

Мужчина лежит в охраняемой отдельной палате. Перед дверью нас встречает высокий врач со странными пучками волос над ушами.

— Жизни пациента больше ничего не угрожает, он в сознании, — объясняет он. — У него исключительно крепкий организм, а внутренние повреждения, к счастью, оказались не такими серьёзными, как мы опасались.

Я изображаю самую невинную улыбку, на какую способна.

— Можно мне к нему?

Это должно прозвучать так, будто я обеспокоенная родственница, а не полицейская, готовая на всё.

Врач нерешительно смотрит в планшет.

— Не знаю…

— Пожалуйста. Видите ли, пропали ещё два человека, и, если мы потеряем слишком много времени, их жизни окажутся под угрозой.

— Пять минут. — Он показывает на дверь. — Я буду ждать здесь. Следите, пожалуйста, чтобы он не волновался и не напрягался.

Мне всё равно, но я согласно киваю и вхожу в палату первой. Жду, пока дверь за Кристофом закроется, затем становлюсь у кровати и смотрю на мужчину сверху вниз.

— Здравствуй, Траян.

Он смотрит на меня неподвижно. Правый глаз почти заплыл, кожа над скулой рассечена. Из груди выходит трубка толщиной с палец; другой её конец опущен в бутылку с прозрачной жидкостью, закреплённую на кровати.

Наше появление действительно не производит на него никакого впечатления. Не только лицо остаётся неподвижным — по монитору я вижу, что и пульс не учащается ни на удар.

Таблички с именем у изножья нет. Пока никто не знает, как Траяна зовут на самом деле.

— Ваш врач говорит, что вы можете говорить, — начинаю я. — Давайте окажем друг другу услугу и не будем тянуть: куда вы увезли Тома Тильзена и Даниэля Бухгольца?

По его поведению невозможно понять, услышал ли он меня. Я подтягиваю стул и сажусь. Беру его за руку. Он не сопротивляется. Нервничает, кажется, только Кристоф, который за моей спиной выразительно прочищает горло.

Я наклоняюсь к Траяну, к уху, окрашенному йодом в оранжевый цвет.

— Между нами это личное, — шепчу я. — Верно? Я хотела тебя перехитрить, и ты мне отплатил. Поздравляю. Но теперь карты розданы заново, и лучшее, что ты можешь сделать, — сотрудничать. Где Том и Даниэль?

Впервые в его лице что-то вздрагивает. Я задерживаю дыхание, чтобы не пропустить ни слова, но он молчит. Лишь слегка приподнимает левый уголок рта.

В отличие от его сердца, моё бьётся совсем не спокойно. Стучит в горле, в голове, и я чувствую, как нетерпение и ярость берут верх.

— Я протягиваю тебе руку, ты это понимаешь? — говорю громче, чем намеревалась. — Но ты должен её принять. Всё и так уже кончено.

Он едва заметно поворачивает голову ко мне. Серые глаза без труда выдерживают мой взгляд, а затем губы двигаются, пытаясь сложить слова.

— Кто сказал?

Звучит почти весело.

Я невольно сильнее сжимаю его руку, и он отвечает таким мощным пожатием, что мне приходится подавить вскрик. Ослабляет пальцы лишь после того, как видит реакцию на моём лице.

Я вырываю руку.

— Это ещё не кончилось?

Он отворачивается от меня и закрывает глаза. Если таким образом хочет сообщить, что беседа закончена и я могу идти, пусть не надеется.

— Где Том и Даниэль?

Не сознавая того, я хватаюсь за бутылку, в которую ведёт трубка из его груди. В следующий миг рука Кристофа ложится мне на плечо.

— Оставь, Нина.

Я отпускаю бутылку.

— Где Том и Даниэль? — повторяю громче. — Говори, мерзавец! Не понимаешь, что проиграл? Если ты не…

— Хватит, — твёрдо произносит Кристоф. — Выйди, дальше я сам.

— Но…

— Нет, мы это не обсуждаем. Иди наружу и остынь, иначе только навредишь. Себе, Тому и Даниэлю.

Именно спокойствие и доброжелательность, которые я слышу за всей его решительностью, заставляют меня встать и выйти. Он прав: я лишь ухудшаю положение, если это вообще возможно.

Кто сказал? Три слова запускают в голове новый кошмар. Неужели Траян уже всё подготовил и финал начнётся без его участия? Технически такое наверняка возможно — и никто не знает, какой оригинальный способ казни он придумал на этот раз.

Я смотрю на телефон: почти половина шестого. Среди писем нахожу пресс-релиз, который Арендт, должно быть, недавно передала журналистам, — обычный набор фраз на случай, когда кажется, что преступник пойман, но прямо объявить об этом пока не решаются.

В связи с убийствами Morituri произведено задержание, собранные улики весьма весомы, однако личность подозреваемого пока не может быть раскрыта общественности — и так далее. Несмотря на осторожный тон, в каждой строке чувствуется смесь триумфа и облегчения.

В конце коридора стоит кофейный автомат. Я как раз возвращаюсь с пластиковым стаканчиком капучино, когда Кристоф выходит из палаты. Он стал ещё бледнее, молча садится за столик в зоне ожидания.

Я сажусь рядом и подвигаю к нему кофе. Он без слов берёт стакан и отпивает.

— У меня плохое предчувствие, — говорит наконец. — У этого человека остался козырь. Больше он не сказал ни слова, но само его молчание… это спокойствие, понимаешь?

Он снова отпивает.

— Я действительно боюсь за Даниэля.

Кристоф разбирается в психологии; если он видит ситуацию так, для оптимизма, вероятно, нет оснований.

А разгадка всех вопросов, ключ к спасению моих друзей лежит всего в десяти метрах отсюда, на кровати, соединённый проводами и трубками. Сильно избитый, но достаточно бодрый, чтобы забавляться нашей беспомощностью.

— Сиди.

Кристоф удерживает меня за запястье; я даже не заметила, что вскочила.

— Я не могу, не могу торчать здесь и послушно соблюдать правила, пока время уходит. Если Траян говорит правду и всё ещё не кончено, голосование завершится через три часа. Сто восемьдесят минут. Этого хватит, чтобы найти Даниэля, если этот мерзавец наконец откроет рот.

Кристоф по-прежнему держит меня и кивает в сторону входа. К нам направляется небольшая делегация специальной комиссии: Арендт, Пиа, Грег Пейн и Джейсон Мур. К собственному удивлению, при виде американцев я испытываю надежду. С преступниками уровня Траяна они имеют дело чаще; возможно, найдут правильный рычаг и заставят его сотрудничать.

Пиа подходит к нам, остальные после короткого разговора с врачом исчезают в палате.

— Какое облегчение. — Со вздохом она опускается на соседний стул. — Конечно, ужасно, что задержанием мы обязаны банде громил, но, учитывая обстоятельства, нам повезло, правда?

Она ищет согласия на наших с Кристофом лицах, не находит, и улыбка исчезает.

— Что с вами? Всё сделано, осталось только найти Даниэля. Арендт уже всем распорядилась. Думает, что его и второго мужчину обнаружат в течение ночи.

Кристоф допивает кофе, встаёт и выбрасывает стаканчик. Сцепив руки за спиной, останавливается у окна и смотрит на затянутое облаками небо.

Проходят минуты, и Пиа явно всё сильнее тяготится моим обществом. В те же минуты конец голосования всё ближе, а я сижу здесь, ничего не делаю, жду и готова лезть на стены.

Даниэль лидирует с недосягаемым отрывом, а значит, Том выживет. Я ищу в себе облегчение и нахожу только яростное отчаяние. Каждый вдох, во время которого я не стою у кровати Траяна и не вытрясаю из него ответ, отнимает силы.

Когда Арендт и американцы наконец выходят из палаты, я вскакиваю.

— Ну? Что он сказал?

Пейн смотрит на меня каменным взглядом.

— Ничего. Этого следовало ожидать. Он солдат, к тому же…

— Что значит «ничего»? — перебиваю я. — Я думала, вас специально обучали работать с крепкими орешками. Вы ведь так говорили?

Лицо Пейна становится ещё холоднее.

— На что вы намекаете?

— Я не предлагаю пытку водой, если вы об этом, — огрызаюсь я. — Я рассчитывала, что у вас найдётся пара действенных психологических приёмов.

Успеваю увидеть, как Арендт непонимающе качает головой, затем обхожу группу и распахиваю дверь палаты. Мне надо что-нибудь сделать — просить, угрожать, всё равно…

Назад меня тянет сразу несколько рук. Пейн хватает за правую руку, врач — за левое плечо.

— Вам лучше уйти, — говорит врач.

Я вырываюсь.

— Сначала я ещё раз поговорю с…

— Нет, — произносит Арендт. Ледяным, непререкаемым тоном. — Покиньте больницу, Саломон. Поезжайте домой, вы совершенно потеряли рассудок. Возьмите два дня отпуска.

Кто здесь потерял рассудок? — хочется закричать мне. Вместо этого я заставляю себя вымученно улыбнуться.

— Сначала мне нужно в управление.

Она кивает.

— Пусть Яннинг вас отвезёт.

Выходя, я смотрю на часы над дверью. Немного больше шести. У нас осталось меньше трёх часов.