Мне трудно сосредоточиться на дороге, и я испытываю облегчение, когда наконец паркую служебную машину у дома и выключаю двигатель.

Выхожу не сразу. На мгновение погружаюсь в тишину салона, закрываю глаза, прислушиваюсь к дыханию и представляю, как воздух прокладывает себе путь внутрь и насыщает измученное тело свежим кислородом. Медитативное упражнение, которое посоветовал полицейский психолог. И всё же это лишь жалкая попытка отвлечься от образов. От разбросанных по всему помещению частей тела молодой женщины, последние минуты которой прошли в унизительной беспомощности на глазах у миллионов людей.

А ещё попытка упорядочить мысли, которые бродят в голове, словно вязкая каша. Morituri, Траян, адвокат, врач, молодая женщина, убитый хакер, все эти люди, которые, укрывшись за анонимностью в Сети, с такой же поспешностью сбрасывают человечность, как одежду перед жадным, безудержным сексом.

И Нина. Её рассказ многое объяснил в её поведении, но одновременно дал понять: одного разговора недостаточно. Если я хочу постоянно работать с ней, потребуется больше. Однако этим мы займёмся позже. Сейчас, что бы она ни пережила в прошлом, ей придётся функционировать. Нам обоим придётся.

Сосредоточиться на дыхании было милой, но бесполезной попыткой. Облегчения она не принесла.

Я открываю глаза, смотрю на изгородь из лавровишни между парковочными местами и садом и резко трясу головой, надеясь сбросить свинцовую тяжесть не только с тела, но и с сознания.

Не помню, чтобы когда-либо испытывал столь оглушающую усталость. Несколько часов сна вряд ли существенно изменят состояние. Но, может быть, станет хотя бы немного лучше.

Отстёгиваю ремень и смотрю на часы. Без нескольких минут полночь. Если быстро усну, получится шесть часов. Если…

Я выхожу, обхожу машину и направляюсь к входной двери, когда слышу хлопок закрывшейся автомобильной дверцы.

На противоположной стороне улицы стоит седан «Мерседес». Я останавливаюсь и смотрю на приближающегося мужчину. Фонарь за его спиной превращает фигуру в массивный, тёмный, размытый силуэт. Рука скользит назад на уровень пояса и находит рукоять оружия. До незнакомца остаётся метров десять.

— Комиссар Даниэль Бухгольц?

Голос привык приказывать, хотя почему-то кажется мне странным.

— Да. А вы кто?

— Меня зовут Дитмар Ульбрехт.

И снова тот кулак, который сжимает желудок и безжалостно давит. Ульбрехт. Но это не отец жертвы. Того зовут Ханс-Петер. К тому же я помню его по многочисленным газетным публикациям: он выше и стройнее. Коренастый мужчина передо мной на полголовы ниже. Значит, родственник.

Но откуда он знает меня? И мой адрес? Конечно, благодаря связям. Или хотя бы связям отца Сандры.

Теперь он подходит достаточно близко, чтобы я различил лицо: неподвижная маска, прорезанная глубокими морщинами — следами бурной жизни. Или последних часов.

— Я дядя Сандры. Хочу с вами поговорить.

Каждое слово звучит на одной ноте, механически, без заметных эмоций. Я ослабляю хватку на рукояти и опускаю руку.

— Господин Ульбрехт, никто не способен представить, что сейчас переживает ваша семья, но уже очень поздно, и мы могли бы…

— Моей племяннице меньше трёх часов назад гранатой разорвало тело. Не рассказывайте мне, который час. Мы поговорим сейчас.

Тон стал значительно агрессивнее. И кто сможет его за это осудить?

Я не уверен, хватит ли сил на разговор, но чувствую: от него не отделаться.

— Хорошо. — Киваю. — Прошу, пройдёмте внутрь. Улица — неподходящее место.

— Для такого разговора нет подходящего места, господин комиссар. Неважно, где я скажу то, что должен сказать.

Я смотрю на Ульбрехта — нет, наблюдаю — и надеюсь увидеть на лице подсказку, что последует дальше. Напрасно.

— Хорошо. Говорите.

Он продолжает неподвижно смотреть на меня.

— Вы знаете, что Сандра была единственной дочерью моего брата? Наверняка знаете. Вы ведь следователь. А вот чего, возможно, не знаете: после развода с её матерью она осталась единственным человеком, который действительно что-то значил для него.

Он ненадолго замолкает, словно ждёт комментария.

— Я… могу себе представить.

— Нет, не можете, — огрызается он так, что я невольно отступаю на шаг.

Ульбрехт тут же приближается, восстанавливая прежнее расстояние.

— Вы не представляете, что сотворили со всей нашей семьёй своим бездарным провалом.

Я понимаю: сейчас этот человек переживает боль такой силы, которую мне дано лишь смутно вообразить. И всё же не могу позволить ему возложить на меня вину за смерть племянницы.

— Подождите. При всём понимании вашего положения это уже слишком.

Глаза Ульбрехта сужаются.

— Понимании моего положения? Я пытался оттащить брата от экрана, чтобы он не смотрел, как его полураздетый, измученный ребёнок, обезумев от страха смерти, умоляет спасти её перед миллионами извращённых зевак. Он кричал, отбивался и грозил убить меня, если я ещё раз его коснусь. Когда граната взорвалась и монитор почернел, он просто свалился с кресла. Лежал на полу, свернувшись, как эмбрион. И плакал так, как я никогда не слышал, чтобы плакал человек. Пришлось вызвать скорую. Сейчас он в больнице, накачан успокоительным до беспамятства, чтобы не покончил с собой. По крайней мере, не сразу. А вы, проклятый самодовольный мерзавец, стоите здесь и заявляете, будто понимаете моё положение? Уже за одно это стоило бы разбить вам лицо. Вы знали, что этот псих выбрал Сандру. И не сделали ровным счётом ничего.

Он делает ещё шаг и оказывается на расстоянии вытянутой руки. Я лихорадочно решаю, как реагировать. Чувствую поднимающуюся злость и вбиваю себе в голову: мужчина находится в исключительном состоянии.

Когда он продолжает, до меня доносится характерный кисловатый запах белого вина.

— Вы провалились по всем направлениям. И тем самым виноваты в смерти моей племянницы.

— Думаю, лучше всего будет вызвать вам такси…

— Мне безразлично, что вы думаете. Я хочу, чтобы вы кое-что знали. — Голос становится на несколько тонов тише, от этого в нём появляется опасный оттенок. — Из-за своей некомпетентности вы несёте часть вины за произошедшее. Если не поймаете этого безумца, я позабочусь, чтобы вы до конца жизни не знали покоя. За каждым тёмным углом будете ждать, что кто-нибудь выскочит. Нигде больше не будете в безопасности. А когда решите, что всё наконец закончилось, обязательно найдётся тот, кто докажет обратное. Вы…

— Достаточно. — Я резко перебиваю его и замечаю, что сжал кулаки. — Прекратите угрожать и уходите. Немедленно.

Поворачиваюсь спиной, оставляю его стоять и надеюсь, что ему хватит благоразумия уйти.

Не хватает. Почти одновременно с шагами позади ладонь ложится мне на плечо, болезненно впивается и пытается развернуть. Не раздумывая, я сбиваю её, но с ловкостью, которой не ожидал от этого мужчины, ко мне уже летит второй кулак. Полностью уклониться не удаётся, однако я отворачиваю голову, и удар лишь скользит по лицу. Увлечённое собственным движением массивное тело Ульбрехта проносится мимо и падает на землю.

Я остаюсь рядом и жду. Смотрю, как он поднимается, готовый отразить новое нападение. Но он больше не пытается атаковать, только стоит и смотрит. На щеке грязные полосы, дыхание прерывистое.

— Не смейте больше меня касаться. А теперь уходите немедленно, пока я вас не задержал.

Три-четыре секунды наши взгляды сцеплены, затем он отворачивается, идёт к машине и садится, больше не обернувшись. Я провожаю её глазами, пока она не скрывается за углом и не стихает гул мощного двигателя.

В квартире опускаюсь в кресло, запрокидываю голову и смотрю в потолок. О сне теперь не может быть речи. Я настолько возбуждён, что трудно даже сидеть на месте.

Угрозы Ульбрехта нелепы, словно из плохого телевизионного детектива. Но обвинение в смерти племянницы — другое дело, потому что подобные мысли уже приходили мне самому. Неужели мы действительно не могли сделать больше? Исчерпали все возможности, учли все факты — абсолютно все? Или что-то упустили, какую-нибудь мелочь, которая сохранила бы Сандре Ульбрехт жизнь? Если бы мы её не упустили…

Я встаю и начинаю ходить по гостиной. Снимаю пиджак, вешаю на спинку кресла и разглаживаю. Продолжаю путь. Шесть шагов, поворот, шесть обратно, поворот.

Пытаюсь ухватить хотя бы один из беспорядочных обрывков мысли, проносящихся в голове, и довести его до чего-то связного. Не получается. Нужно что-нибудь сделать, поговорить с кем-нибудь, чтобы пришлось складывать полные предложения. Мне нужен человек, способный понять, что сейчас бушует внутри. Сейчас.

Три шага до кресла, рука во внутренний карман пиджака, три-четыре касания экрана. Подношу телефон к уху. После второго гудка понимаю: набрал Нину, которая наверняка лежит совершенно измученная в постели. Меньше всего на свете ей следует выслушивать мои тревоги, потому что она сама…

— Да?

Она определённо спала. По рефлексу хочется отключиться, но я успеваю остановиться.

— Нина, я… прости. Извини, что разбудил. Это было совершенно необдуманно.

Скажи, что я прав, и положи трубку. Пожалуйста.

Шорох, глубокое дыхание.

— Зачем ты позвонил?

Она постепенно просыпается, это слышно.

— Полагаю, причина была.

Мысли никак не выстраиваются.

— Я… да, кажется, была, но глупая. Давай отключимся, а ты сразу снова уснёшь.

— Ты совсем с ума сошёл? — Она звучит даже не сердито, скорее удивлённо. — Разбудил и теперь не скажешь зачем? Что произошло?

Она права. Уже проснулась и, вероятно, быстро не уснёт.

— У меня только что был посетитель.

Она не спрашивает кто. Просто ждёт.

— Дитмар Ульбрехт. Дядя Сандры.

— Проклятье.

— Именно.

Я рассказываю всё, ничего не опуская. Нина ни разу не перебивает.

— Понимаешь, почему я слишком взвинчен, чтобы спать?

— Да. Ты принимаешь угрозу всерьёз?

— Не знаю. Понятия не имею, как устроен этот человек. Пока склонен списывать реакцию на исключительное состояние. Всё-таки он видел, как его племянница…

— Да. Я тоже так думаю.

Слышно, что говорить ей трудно. Она слегка бормочет, борется со сном.

— Нина, правда, пора заканчивать. Остальное обсудим утром в управлении. Спасибо, что выслушала, и… прости за беспокойство.

Несколько секунд ответа нет, и я уже собираюсь отключиться, решив, что она уснула.

— Расскажи, что происходит у тебя в голове, — тихо говорит она.

— Что? Нина, тебе действительно нужно спать.

— Да. Но ты меня разбудил. Поэтому рассказывай, о чём думаешь. Я просто послушаю. Если перестану отвечать, можешь класть трубку. Значит, уснула.

Я не понимаю, как относиться к предложению, и медлю.

— Пожалуйста. Думаю, сейчас мне полезно слышать чей-то голос. Тогда не придётся слушать тот, что у меня в голове.

— Хорошо, — говорю я.

Некоторое время собираюсь с мыслями, а затем начинаю рассказывать.