Я взвинчен, приближаясь к кабинету Арендт. Почему меня вызвал туда звонком Майерхофер, а не начальница?

Перед дверью стоят двое мужчин в тёмных костюмах — за сто метров видно, что телохранители. Оба около тридцати, на полголовы выше меня и явно хорошо натренированы. Когда подхожу, они сдвигаются и перекрывают проход.

— Бухгольц? — спрашивает левый тоном человека, которому оскорбительно само обращение ко мне.

Я останавливаюсь в метре и жду две-три секунды, пока не убеждаюсь, что способен говорить не повышая голоса.

— Нет, для вас я главный комиссар уголовной полиции Даниэль Бухгольц. И сейчас вижу двух посторонних, которые в моём управлении перекрывают дверь к начальнице. Поэтому вопрос такой: кто вы? Советую ответить немедленно, прежде чем я вызову коллег и задержу вас до установления личности. Итак?

Они быстро переглядываются. Рот второго кривится в улыбке.

— Мы коллеги. Охраняем господина министра. Входите, вас ждут.

Охрана господина министра? В кабинете, помимо Арендт и Майерхофера, находятся сенатор внутренних дел Гамбурга доктор Клинге и мужчина лет шестидесяти, которого я лишь со второго взгляда узнаю как федерального министра внутренних дел. Костюм точно сшит на заказ и подчёркивает властность владельца.

Что дело поднялось на самый высокий уровень, было ясно. Но я не ожидал, что федеральный министр лично приедет в управление.

— Наконец-то. — Арендт встаёт. — Думаю, гостей представлять не нужно.

— Уже нет, особенно после того, как двое господ у двери повели себя как вышибалы ночного клуба.

Майерхофер и Арендт неловко молчат, а министр улыбается и кивает.

— Да, они хорошо меня охраняют.

— Господин Бухгольц. — Доктор Клинге кладёт руки на бёдра. — Предлагаю кратко изложить ход расследования.

Хотя я уверен, что Арендт уже рассказала всё, подвожу итог и заканчиваю текущими результатами голосования.

— И по-прежнему никаких указаний на того, кто стоит за этой отвратительной историей? — уточняет федеральный министр.

— Нет.

— Значит, за последние дни ничего не изменилось, — брюзжит Майерхофер и качает головой, словно услышанное невозможно понять.

Я глубоко дышу и сосредоточиваюсь. С каждой минутой всё труднее сохранять деловой тон и не бросить им ответы, которые вертятся на языке. Например, что они могут предложить, где искать.

— Мы надеемся, что специалисты по информационным технологиям всё-таки смогут отключить страницу и выйти на оператора. Или мы поймаем его при попытке похитить следующую жертву.

Министр поворачивается к Арендт.

— Этого мало. Как вы считаете, какой цели он добивается?

Она покачивает головой.

— Одно из побуждений — несомненно, жажда внимания. Он хочет, чтобы весь мир смотрел, как он совершает заранее объявленные убийства, а полиция ничего не может сделать. — После паузы добавляет: — Пока это работает. Сейчас на форуме зарегистрировано более двух миллионов пользователей.

— Разочаровывает, что подобное возможно в нашей стране, — снова вступает Майерхофер. Этот важничающий тип. — И что исполнительная власть не способна поймать безумца. Весь мир уже смеётся над нами.

— Неужели? — срываюсь я, слишком взволнованно. — Вот что вас беспокоит?

Я вскакиваю.

— Вы боитесь, что кто-то будет смеяться, когда одиннадцатилетняя девочка находится в публичном смертном списке, а сотни тысяч безумцев голосуют за неё?

Одним шагом оказываюсь прямо перед прокурором и с удовлетворением замечаю, что он испуганно отступает.

— Должен сказать, у вас весьма странное представление о юморе.

— Н-нет, разумеется…

— Бухгольц, — резко говорит Арендт. — Спасибо. Это всё.

Последний раз смотрю на присутствующих, разворачиваюсь и выхожу.

Почти у кабинета слышу быстрые шаги и голос Арендт. Останавливаюсь, всё ещё тяжело дыша. Я себя не узнаю. Нервы действительно на пределе.

— Простите… — начинаю я, но она отмахивается.

— Всё в порядке. Последние дни вы почти не спите, гоняетесь за призраком и вынуждены слушать подобные замечания. Я понимаю, что с вами происходит. Поэтому сейчас вы поедете домой и ляжете спать.

— Ни в коем случае.

Я поворачиваюсь к кабинету, но Арендт хватает за предплечье.

— Это не просьба. Вы едете домой.

— Но у нас ещё…

— Немедленно.

Я вижу, что спорить она не станет, и со вздохом сдаюсь.

— Хорошо. Но требую сообщить сразу, если появится хоть что-нибудь.

— Договорились.

Через две минуты я объясняю ситуацию Нине и заклинаю звонить при малейшем следе. Она обещает.

— Надеюсь, тебе удастся поспать.

Я ничего не отвечаю. В голове пустота.

* * *

В квартире вскоре возникает странное ощущение, будто я нахожусь не там, где должен. В отличие от обычного, гостиная не даёт уютной безопасности дома.

Даже в лице, смотрящем из зеркала ванной запавшими глазами, замечаю мелочи, которые кажутся чужими. Будто вижу собственную копию — почти точную, но с крошечными ошибками.

В спальне снимаю одежду и вешаю в шкаф. Возвращаюсь, включаю душ и несколько минут стою под едва тёплой водой, ожидая, что жизненные силы вернутся. Наконец сдаюсь.

Сгоняю капли со стеклянной стенки, накидываю халат и устало плетусь в гостиную. Падаю на диван и закрываю глаза.

Я жажду сна, который так необходим, но мысли кружат вокруг Morituri, сенатора, федерального министра и идиота Майерхофера.

И вокруг одиннадцатилетней девочки, которая сейчас беззаботно играет где-то и не представляет опасности. Или уже сидит в плену и, почти обезумев от страха, зовёт мать.

Когда перед внутренним взором возникает мёртвый ребёнок, я распахиваю глаза и слишком быстро вскакиваю. Перед глазами звёзды; только резко мотая головой, удерживаюсь от потери сознания.

Нужно что-то сделать. Снотворное помогло бы. Но если через час Нина позвонит с новостью? Я стану засыпать стоя. Нет, таблетки исключены.

Может, сон не так уж важен? В последние дни я всё-таки урвал несколько часов. Возможно, достаточно спрыгнуть с карусели мыслей о деле и заняться чем-то совершенно другим. Немного отвлечься.

Взгляд падает на смартфон на журнальном столике. Немного отвлечься…

Я беру аппарат, открываю контакты и листаю. Почти одни женские имена, часто только имена. Фамилии некоторых забыл. А некоторых никогда не знал. Но почти к каждой записи вспоминается лицо. С несколькими женщинами я всё ещё общаюсь. С очень немногими: большинство обиделись, когда я сказал, что у нас ничего не получится. Обычно я придумывал причины. Так было лучше. Как отреагировала бы Беате, узнав, что меня раздражает, как небрежно она красит ногти на ногах, выходя лаком далеко за края? И, что хуже, насколько отталкивает её привычка грызть ногти на руках?

Я замечаю, что на несколько минут действительно отвлёкся. Возможно, и вправду стоит кому-нибудь позвонить. Тому, кто не сердится. Возвращаюсь к началу списка и останавливаюсь на Франциске. В отличие от большинства, знаю её давно. Она на год младше, разведена. Некоторое время мы были близки, но затем остались друзьями.

Я приглашаю её поужинать. Она это любит. Немного поболтать. Отвлечься.

Не медля, нажимаю номер и подношу телефон к уху. Надеюсь, она дома. И свободна.

— Даниэль! Привет, от тебя целую вечность ничего не было. Как ты?

Она звучит радостно и легко, живёт в совершенно другом мире.

— Как я? Напряжённо. Ты знаешь, что сейчас происходит. Но неожиданно у меня свободный вечер, и я подумал, было бы приятно снова поговорить. Поужинаем вместе? Хочешь?

Она смеётся.

— Отлично. Когда? Где?

Мы договариваемся на семь в одном из её любимых итальянских ресторанов. Время до встречи я без особого успеха трачу на попытку поспать хотя бы час, а затем на коллекцию пластинок. Прошло много времени с тех пор, как я включал проигрыватель. Слушая Hotel California группы Eagles и перебирая альбомы Rolling Stones, чувствую себя чуть лучше.

Франциска приходит в десять минут восьмого. Ресторан непривычно пуст. С нашей последней встречи она прибавила несколько килограммов.

Мы целуем друг друга в щёку. Она садится напротив и сияет.

— Как здорово. Не представляешь, насколько я рада, что ты снова позвонил. Рассказывай, как ты?

Я пытаюсь улыбнуться.

— Что сказать? На работе сейчас немного…

— Можно мне бокал игристого? — певуче обращается она к официанту, ставящему тарелку через три стола. — И что-нибудь перекусить до заказа.

Жду, пока её внимание вернётся.

— Так вот, на работе сейчас напряжённо, но в остальном всё хорошо.

— Скажи… — Она подаётся вперёд, распахивая глаза. — Эти убийства… у вас уже есть след?

— Не обижайся, — улыбаюсь я, — но именно об этом сегодня не хочу говорить.

Она медленно кивает.

— Хорошо. Найдём другую тему.

Приносят игристое, мы чокаемся.

— Я действительно очень рада, что ты обо мне вспомнил. Скажешь почему? — Она ожидающе улыбается.

— Потому что вспомнил, как весело нам бывало вместе.

Улыбка становится глубже.

— Да, я помню. — Она кладёт ладонь на мою.

Отлично. Я не хотел говорить о деле, но теперь разговор принимает направление, которого желаю не больше.

— Франциска, я позвонил, потому что хотел снова увидеться. Просто поговорить, понимаешь? Только это.

Она убирает руку.

— Только это?

— Да. Мы ведь хорошо ладим.

Лицо меняется совершенно неприятным образом.

— Просто поговорить? Скажи, может, сегодня какая-то женщина отменила свидание? И я заполняю образовавшееся окно?

Только не это. Не сегодня.

— Франциска, пожалуйста, я…

— Я понимаю. Ты подумал: раз не можешь встретиться с Петрой, Мартиной или как её там, пусть милая Франциска немного украсит тебе вечер. Но только поговорит. Больше с Франциской ничего невозможно.

— Нет, — с трудом говорю я. — Всё не так. Я просто хотел увидеть тебя и…

— …поболтать, понятно. В чём причина? Я слишком старая? Слишком много женщины? Или ты из принципа не трогаешь то, что однажды отложил?

Достаточно. Достаю из бумажника двадцать евро, кладу на стол, встаю и ухожу.

Уверен, она крикнет вслед очередную гадость, но, слава богу, этого не происходит.

Когда дохожу до машины, пульс всё ещё бешеный. Но мысли уже оставили Франциску и снова вернулись к Morituri.