В пятницу без нескольких минут девять я сижу рядом с Ниной за её столом и напряжённо смотрю на монитор, понимая, что одновременно с нами миллионы людей по всему миру открыли ту же страницу.

Они сидят в своих квартирах и домах в ожидании. Возбуждённые чудовищностью того, что произошло прошлой ночью и сейчас начнётся сначала.

Мы совершенно бессильны. Злость грохочет внутри далёким громом. Одного Траян добился точно: за несколько дней стал одним из самых известных безумцев планеты.

Девять. Я невольно задерживаю дыхание. Проходит четыре-пять секунд, и появляется список. Читаю медленно, заставляя себя осознать: нелепые банальные проступки, перечисленные здесь, действительно предлагаются как основания убить человека.

— Боже мой, — шепчет Нина и прикрывает рот ладонью.

В ту же секунду я вижу, что её потрясло.

После мужчины-паразита, который пьёт за чужой счёт, но сам никогда не платит; женщины, которой всю жизнь везёт и всё достаётся без малейших усилий; невыносимого коллеги, слишком высокомерного даже для приветствия, последним пунктом стоит: одиннадцатилетняя девочка, утопившая кошку своей подруги.

— Ребёнок? — вырывается у меня. — Он внёс в список одиннадцатилетнего ребёнка?

Нина не отвечает. Она неотрывно смотрит на первые появляющиеся отклики.

Самый верхний немного успокаивает: он совпадает с мыслью — нет, надеждой, — уже созревающей во мне. Эта мразь забила мяч в собственные ворота, включив ребёнка. Даже для самых безумных пользователей это должно перейти границу допустимого.

Ты, псих, поместил маленькую девочку в свой проклятый список? Тебя самого надо лишить всего мужского.

Следующий комментарий похож.

«Надеюсь, тебя поймают, больной ублюдок».

Затем:

«И надеюсь, поймают мерзавца, который её предложил. Подруга точно не могла этого сделать».

Так продолжается ещё пять-шесть сообщений. Я уже собираюсь осторожно высказать облегчение, когда появляется длинный комментарий. Его формулировки потрясают не меньше содержания.

«При всей понятной возмущённости тем, что на голосование выставлен ребёнок, нельзя забывать, почему эта девочка оказалась в списке. В одиннадцать лет она чудовищным образом убила кошку. Думаете, ничего страшного? Нет. Это крайне серьёзно. Известно, что люди, лишённые сострадания уже в столь юном возрасте, во взрослом состоянии могут представлять огромную угрозу обществу. Ведь тогда они способны удовлетворять холодные желания уже не на животных, а на людях. Таким образом, речь идёт о профилактической мере, полезной для всех нас, и я от всего сердца её поддерживаю. Мой голос — этому ребёнку!»

Так не мог написать ни один из глупых, ругающихся хамов. Они выражаются иначе. Этот человек умён. И именно поэтому чудовищен.

Следует очередной протест, а затем сообщение женщины — по крайней мере, судя по имени пользователя.

«Я считаю этот бесчеловечно жестокий ребёнок тоже должен страдать как бедный беззащитный котёнок которого он зверски убил. Никакой жалости такому отребью. Надеюсь она выиграет и будет умирать медленно. А тебе бедный маленький котёнок счастья за радугой».

— Кажется, меня сейчас вырвет, — хрипит Нина, вскакивает и действительно выбегает из кабинета.

Я читаю ещё четыре-пять комментариев, затем тоже выхожу, чтобы перед утренним совещанием коротко поговорить с начальницей. Арендт встречается мне в коридоре. Она не одна.

Двое сопровождающих мужчин одеты в безупречно сидящие костюмы и белые рубашки с одинаковыми тёмными галстуками.

— Вы видели список? — спрашивает Арендт, когда они останавливаются передо мной.

Я киваю, но не могу отвести взгляд от её спутников, хотя не способен объяснить, почему они кажутся такими необычными. Левый одного со мной роста, с короткими каштановыми волосами, спортивный и стройный. Второй немного ниже и слегка полноват. Цвет волос и причёска почти такие же.

— Эти господа прибыли из Соединённых Штатов, чтобы помочь нам. Они специализируются на интернет-преступности и обладают впечатляющим набором других квалификаций.

— Грегори Пейн, — почти без акцента говорит стоящий слева от Арендт и с улыбкой протягивает руку.

Я пожимаю её и представляюсь. Рукопожатие приятно крепкое.

— А меня зовут Джейсон Мур.

У него акцента нет совсем. Возможно, родители Мура — немецкие эмигранты.

— Правильно понимаю, что вы попытаетесь удалить сайт из сети?

Пейн кивает и улыбается ещё шире.

— В том числе. Но ради одной этой задачи нам не пришлось бы лететь в Германию. Мы также будем консультировать вас по расследованию. Мы специализируемся на действительно больных парнях, знаете ли.

— Считайте, — добавляет Мур, — что с сегодняшнего дня шансы в ближайшее время обезвредить психопата заметно выросли.

Его улыбка отлита в той же форме, что и улыбка Пейна.

— Агенты Мур и Пейн займут свободный кабинет рядом с вашим, — объясняет Арендт. — А теперь пора на совещание.

Значит, они агенты ЦРУ. И, судя по всему, чрезвычайно самоуверенные экземпляры. Что ж.

В комнате совещаний я снова вижу Нину. Она села в самом заднем ряду и выглядит так, словно действительно её вырвало.

Я опускаюсь рядом.

— Всё нормально?

— Нет, ничего не нормально. Всё превратилось в катастрофу. Не могу поверить, что эта мразь внесла ребёнка в список.

Как такое вообще понять?

— А я не могу поверить, что за девочку действительно голосуют.

Арендт выражает потрясение новым списком и представляет американцев, которые без конца доброжелательно пожимают всем руки. Затем следуют обычные отчёты и сведения.

Вернувшись в кабинет, Нина сразу бросается к компьютеру. После нескольких щелчков бьёт ладонью по столу.

— Девочка пока не первая, но голосов уже хватает для третьего места. Извращённые идиоты.

Я не спрашиваю, кто лидирует. Голосование только началось; до завтрашнего вечера многое изменится. От одной мысли становится страшно.

— На этот раз заранее мы можем сделать ещё меньше, чем с Валентом. Все описания настолько общие, что сузить круг невозможно.

Нина коротко и зло смеётся.

— Валент мёртв. Мы не смогли сделать для него ничего. Совсем ничего. Что может быть меньше ничего? — Она встаёт у окна, глубоко засунув руки в карманы. — И ещё эти американцы. Что они думают, что они…

Она умолкает: звонит мой мобильный. Снова тот же номер. Проклятье, я забыл перезвонить. Похоже, это действительно важно.

Я встаю.

— Извини, личное. Скоро вернусь.

Уже в коридоре слышу за спиной удар. Будто Нина стукнула по шкафу.

— Господин Бухгольц, нам срочно нужна ваша помощь, — быстро говорит женщина, когда я перезваниваю из тихого угла. — Ваша мать никого не подпускает. Говорит, что мы хотим её убить.

Только этого не хватало.

— Послушайте, сейчас совершенно неподходящее время. Я веду очень сложное дело…

— Простите, но если вы не можете поговорить с матерью, нам придётся её успокоить медикаментами.

Медикаментами. Знаю, что это означает, мы уже проходили. Её превратят седативными препаратами в бездушного зомби. Значит, ехать придётся. Как же всё это не вовремя.

— Хорошо. Пожалуйста, ничего не делайте. Я приеду. Буду не позднее чем через час.

Я заканчиваю разговор и возвращаюсь. Нина снова сидит на месте. Взгляд не обещает ничего хорошего. Надеюсь, это не очередная катастрофа, связанная с форумом.

— Что случилось?

Снова короткий циничный смешок.

— Я хотела спросить то же. Что с тобой?

Она говорит заметно громче. Я совершенно не понимаю, о чём речь, и ошеломлённо сажусь.

— Что?

— Это опять была одна из женщин, с которыми ты встречаешься. Пожалуйста, мне совершенно безразлично, с кем ты спишь, но сейчас нам стоило бы сосредоточиться на том, как добраться до этого мерзавца. Может, перенесёшь личные разговоры на свободное время?

Жар обдаёт лицо, оставляя на лбу ощущение сотни иголок.

— Послушай, — резко отвечаю я. — Не знаю, кто и когда причинил тебе зло, но мне надоело служить ведром для твоего душевного мусора. Попробуй хотя бы допустить, что у людей бывают и другие причины разговаривать по телефону. И подумай, что нельзя бесконечно оскорблять окружающих.

Я направляюсь к двери, останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Но да, ты права: звонила женщина. Медсестра из дома престарелых сказала, что мне необходимо срочно приехать к матери, потому что возникли серьёзные проблемы. Они пытались дозвониться ещё вчера, но я забыл перезвонить — был слишком занят этим проклятым делом.

Я выхожу и закрываю дверь, быстро пересекаю коридор и, миновав лифт, направляюсь к лестнице. Не хочу ждать кабину. Не представляю, чтобы Нина пошла следом, но лучше не рисковать. Я не хочу, чтобы она сейчас извинялась. Тогда ради совместной работы мне придётся принять извинения. А я не желаю принимать их. Не сейчас.

Дом престарелых находится в Бильштедте. Дорога занимает почти сорок минут, за которые я несколько раз говорю с управлением. Между звонками мысли постоянно возвращаются к Нине. Я пытаюсь сопротивляться, но не могу. Почему, чёрт возьми, несколькими словами она способна так выбить меня из равновесия? Уверен, дело не в том, что она нравится мне как женщина. Она и вправду не в моём вкусе.

Где-то в глубинах сознания, за тёмным углом, прячется ответ. Пока он скрывается. Но однажды покажется — я это чувствую.

По дороге в комнату матери я прохожу мимо кабинета заведующей сестринской службой. Увидев меня через открытую дверь, она окликает.

— Господин Бухгольц, наконец-то. Вам уже рассказали? Со вчерашнего дня мать никого не подпускает. Не позволила себя вымыть и выбила из рук сотрудницы поднос с едой. Очень надеюсь, что вы сможете её успокоить, иначе придётся вмешаться медицинским способом.

Я заверяю, что как-нибудь справлюсь. Перед дверью два-три раза глубоко вдыхаю и вхожу.

Мать сидит в инвалидном кресле у кровати и смотрит в стену.

— Привет, мама. Как ты?

Глупый вопрос, знаю.

— Наконец пришёл, — с упрёком говорит она. — Ты вытер обувь и вымыл руки?

По крайней мере, сразу узнала и не приняла за отца, как часто бывает.

— Они хотят меня убить, но никому нет дела. Вы все только ждёте, когда я окажусь в земле. Может, вы с ними заодно.

— Откуда такая мысль?

— Из-за крыши, конечно, — объясняет она и смотрит так, словно у меня помутился разум.

— Что?

— Крыша. Я должна была упасть. Они хотели представить это несчастным случаем. Даниэль… — Голос становится заговорщическим. — Ты обязан забрать меня отсюда, пока они меня не убили.

Меня снова поражает фантазия, которую мать проявляет, придумывая новые заговоры и планы убийства.

— Но зачем сотрудникам хотеть, чтобы ты упала? Они весь день за тобой ухаживают.

— Вот и спроси.

Обязательно. После этого они немедленно явятся со шприцем. Но, чтобы она успокоилась, нужно показать, что её страхи воспринимают серьёзно.

— Хорошо. Я спрошу позже.

— Нет, сейчас. Спроси сейчас. Спроси, почему они заперли меня на крыше. На несколько часов. Увидишь, как странно станут себя вести. Иди и спроси.

Двумя движениями она подкатывает кресло к изголовью и нажимает красную кнопку вызова персонала.

Вошедшую вскоре медсестру я знаю. Её зовут Мария, ей под шестьдесят, и она очень тепло относится к пациентам.

— Ну же, спроси её! — бушует мать, прежде чем Мария успевает заговорить.

Я киваю в сторону коридора и наклоняюсь к матери.

— Сейчас всё выясню, — шепчу, а затем выхожу вместе с Марией.

— Она думает, что вчера её пытались сбросить с крыши, — объясняю я, прикрыв дверь.

Вопреки ожиданиям Мария неловко улыбается и кивает.

— Ах, вот в чём дело… С нами она больше не разговаривает. Нам очень жаль. Не знаю, как такое произошло. Мы просто о ней забыли.

— Что?

Я не понимаю.

— Вчера после еды коллега отвезла вашу мать на крышу. Там прекрасное место. В хорошую погоду мы часто поднимаем пожилых людей, чтобы они побыли на солнце и свежем воздухе, потому что сада у нас нет.

Я знаю плоскую крышу — сам бывал там с мамой.

— А потом мы забыли её наверху. Сотрудница вспомнила только при пересменке, но к тому времени ваша мать провела там два часа.

— Значит, это ей не привиделось?

Снова неловкая улыбка.

— Ну, сбрасывать её мы, конечно, не собирались.

— Тогда объясним ей это вместе.

Уходит больше получаса, чтобы убедить мать: её невольное пребывание на крыше было ошибкой.

Я остаюсь ещё ненадолго, говорю о давних событиях так, будто они случились вчера, и игнорирую словесные нападки. Она снова и снова обвиняет меня в участии в якобы существующем заговоре.

Наконец, закрыв за собой дверь, я прислоняюсь к ней и прикрываю глаза. Даже спустя столько лет мне по-прежнему тяжело видеть мать такой.

Я вспоминаю первые пугающие признаки её шизофрении. Страх перед таинственными преследователями. Истерические рыдания на полу в углу. Манию чистоты. Мне было девять, когда я перестал доверять матери, которую до тех пор считал непогрешимой.

Иногда она трижды за день загоняла меня в душ и тёрла хозяйственным мылом и жёсткой щёткой, чтобы уничтожить бактерии и паразитов. По её убеждению, они проникали в поры, вгрызались в тело, загрязняли и разрушали его изнутри. Я помню вечера, когда лежал в постели и боялся пошевелиться, потому что всё тело горело огнём.

Потом были врачи, клиники, закрытые отделения, курсы лечения. Семь лет назад оставлять её дома стало невозможно. В бреду она защищалась от воображаемых убийц и стала опасна для себя и окружающих — прежде всего для отца. Тогда её поместили сюда.

Звонок телефона возвращает меня в настоящее. Сотрудник специальной группы сообщает: девочка вышла на первое место в голосовании.