— Грибовидная пена, — говорит доктор Дивальд и указывает деревянным шпателем на рот Валента. — Уже оседает, но, увидите, в трахее она тоже сохранится.

Бухгольц взял пресс-конференцию, я — вскрытие. Так правильно: сегодня я бы не выдержала высокомерных журналистских вопросов. Здесь, у секционного стола, ответы проще. Типичное утопление? Да. Внешнее насилие? Несомненно. Даже если бы больше миллиона человек не засвидетельствовали его, следы на теле Валента говорили бы однозначно.

Дивальд разрезал пластиковую стяжку на запястьях. Следы глубоки, кожа местами порвана. Ссадины есть и на коленях, и на спине.

— Возможно, преступник тащил его по грубой поверхности.

Пинцетом судебный медик извлекает тёмную крупинку из-под лоскута кожи и опускает во флакон. Может быть, мелкий камень.

Там, где путы охватывали лодыжки, ссадины шире и местами ещё глубже. Почти похожи на порезы.

— Вы видели видео? — спрашиваю я.

— Да, но только утром. Ваши коллеги любезно предоставили запись. Всё складывается в цельную картину.

Я слышала этот удовлетворённый оттенок у других судебных медиков и на мгновение с жгучей завистью думаю о броне, которой за годы, должно быть, покрылось его сознание.

Пока он заканчивает внешний осмотр и берёт скальпель, я смотрю в лицо Валента. Настоящее отступает перед образами прошлой ночи и сливается с ними. Обычно я вижу жертв уже мёртвыми; смерть этого человека наблюдала сама. Раньше я не понимала, насколько огромна разница.

— Расширение правого желудочка, — диктует Дивальд в микрофон над столом. — Разрывы слизистой у входа в желудок, содержимое желудка… водянистое.

— Когда сможете сказать, был ли он под действием лекарств?

Я заглядываю в открытую грудную полость, из которой Дивальд извлекает лёгкие.

— Токсикология требует времени. Но образцы уже в лаборатории, коллеги работают. — Он снова наклоняется к микрофону. — Выраженный водяной отёк лёгких, под плеврой отчётливо видны пятна Пальтауфа. Лёгочная ткань…

Звонит телефон. Я отворачиваюсь и отхожу в сторону. Номер управления, добавочный ещё не сохранён.

— Саломон. Кто говорит?

— Это Кристоф. Вы с Даниэлем на пресс-конференции?

— Только он. Я в судебной медицине.

— Хорошо. Слушай, только что поступило сообщение. Недавно в Лангенхорне нашли мужчину по анонимной наводке. Без сознания, в кустах, руки связаны собачьим поводком. Ничего не напоминает?

Напоминает. Мгновенно.

— Другой кандидат. Занявший второе место.

— Мы думаем так же. Его везут в университетскую клинику Эппендорфа. Ты ведь уже там?

— Да. Спасибо, Кристоф. Мы знаем его имя?

— Нет. Говорят, на нём было только бельё. Ни телефона, ни бумажника, ни документов.

Когда я поворачиваюсь, Дивальд как раз извлекает селезёнку.

— Мне нужно уйти. Где находится центральное отделение неотложной помощи?

Липким скальпелем он показывает примерное направление.

— Мы в N81, вам нужно O10. На выходе налево и почти всё время прямо. Здание состоит из двух частей, пропустить трудно.

Телефон всё ещё в руке. На ходу пишу Даниэлю, чья пресс-конференция должна была только начаться. День внезапно перестаёт казаться таким свинцовым. Возможно, Траян совершил решающую ошибку: оставил свидетеля в живых. Даже если тот не видел лица, он контактировал с преступником. Любой контакт оставляет следы.

Я сразу нахожу O10 и отделение неотложной помощи. Меня просят ждать. Мужчину привезли, он всё ещё без сознания, сейчас его обследуют.

Только теперь, отдышавшись перед процедурной, я начинаю сомневаться. Может быть, это ложный след. Полураздетого связанного человека могли бросить по множеству других причин.

Через полчаса из комнаты выходит врач. Он явно раздражён, когда я преграждаю путь и показываю удостоверение.

— Мне нужно поговорить с пациентом. Как можно скорее.

— Придётся немного подождать.

Я улыбаюсь. Во всяком случае, приподнимаю уголки губ.

— Терпение не моя сильная сторона.

Он улыбается в ответ.

— Очень жаль, госпожа… э-э… Саломон, но пациент без сознания. Кроме того, он переохлаждён, кровообращение нестабильно. Мы сообщим, когда можно будет войти, но приготовьтесь к долгому ожиданию.

Через пять минут его провозят мимо. Тело укрыто до шеи, видны только узкое лицо и редкие седые волосы, торчащие во все стороны, словно примятая трава.

Лишь больше чем через час появляется Даниэль — запыхавшийся и явно раздражённый. Я беру нам кофе из автомата, точнее жидкость, продаваемую под таким названием.

— Как прошла пресс-конференция?

Он смотрит мимо меня.

— Хуже, чем ожидалось. Спасибо за сообщение, но я увидел слишком поздно.

Мы чокаемся пластиковыми стаканчиками. Даниэль выпивает свой одним глотком.

— За один день Траян похищает двух взрослых мужчин, — задумчиво говорит он. — Одного убивает очень сложным способом, другого оставляет на улице и не попадается. Способен ли один человек сделать всё это?

Мне тоже приходила такая мысль, но я не могу представить за Траяном целую команду.

— Он говорит: «Я — рука, которая держит меч», а не «Мы — рука». И не верю, что человек, назвавшийся в честь одного из величайших римских императоров, захочет делить сомнительную славу.

Даниэль собирается ответить, но в коридоре появляется врач.

— Госпожа Саломон? Пациент очнулся пять минут назад, и вам повезло: больше всего он хочет поговорить с полицией.

* * *

Густаву Берански шестьдесят пять, в прошлом он почтовый служащий. Маленький, худой мужчина. Траяну, вероятно, было легко с ним справиться.

— Где Минни? — Он смотрит прежде всего на меня, будто Даниэль по какой-то причине не подходит для ответа. — Вы нашли Минни?

Я наклоняюсь ближе.

— Кто такая Минни, господин Берански?

— Моя собака. Мы гуляли, как всегда, а потом… что-то произошло.

— Что именно? Вы помните?

Он слабо качает головой.

— Нет. Мы гуляли, и больше ничего. Где Минни?

— Уверен, мы её найдём, — успокаивающе говорит Даниэль, и Берански на миг улыбается. — Где вы гуляли? В Лангенхорне?

Он смотрит на Даниэля как на сумасшедшего.

— Конечно нет. Что нам делать в Лангенхорне? В Айсендорфском лесу. Там можно отпускать её без поводка, и от нашего дома недалеко.

— Во сколько вы вышли?

Мужчина задумывается, и это явно требует усилий.

— На вечернюю прогулку. В четверть восьмого. Я хотел вернуться к началу фильма.

Мы записываем адрес. Даниэль извиняется и на несколько минут выходит — вероятно, отправить туда сотрудников.

Берански отворачивает голову. Он устал и скоро, наверное, снова уснёт.

— Опишите Минни, — прошу я.

Он мгновенно оживляется.

— Бигль, примерно до колена, очень игривая. Семь лет. Подождите, у меня на телефоне есть фотография…

Ещё говоря, он понимает, что телефона нет. Вздыхает.

— Если позовёте, она подойдёт. Очень хорошо отзывается на имя.

Даниэль возвращается и садится.

— Я отправил Марка и Пиа.

К дому Берански. Удачный переход к следующему вопросу. Я стараюсь сформулировать мягко.

— Скажите, у вас есть конфликт с кем-нибудь из соседей? Особенно из-за Минни?

Он хмурится.

— Да, примерно год. Семья Пробст. Они просто не любят соб…

Глаза расширяются — он понял. Не думаю, что Берански хорошо знаком с интернетом, но новости наверняка дошли и до него.

— Вы хотите сказать, — шепчет он, — эта история из газет, голосование… человек с собакой — это я?

— Исключить нельзя, — отвечает Даниэль. — Семья Пробст, говорите? Очень важная информация. Кто-нибудь ещё приходит на ум?

Берански правой рукой мнёт левую.

— Нет. Я не могу поверить.

За нами открывается дверь. Врач вежливо, но настойчиво просит уйти.

— Он забрал Берански ещё до Валента, — говорит Даниэль по дороге к парковке. — Значит, играет честно. Не манипулирует голосованием. Предпочитает похитить двух потенциальных жертв, чтобы наверняка убить нужную.

Как настоящий джентльмен, он провожает меня до машины, а потом направляется к своей. Я сажусь за руль и ненадолго закрываю глаза. Какая усталость. А весь день ещё впереди.

* * *

Привет, Лейла, — встречает меня письмо в ящике Morituri. Оно от Ларса, он же Manxxo, менее неприятного из двух форумных знакомых со вторника.

Ты видела ночную запись? Что скажешь?

В последние дни я часто думал о тебе и хотел бы снова встретиться. Как тебе идея? Возможно, я кое-что выяснил, и это тебя заинтересует.

Первым порывом хочется показать сообщение Даниэлю, но я вовремя останавливаюсь. Нужно напомнить себе: он ничего не знает о встречах с двумя пользователями форума, и так должно остаться.

Я медлю с ответом. Ларс, возможно, что-то выяснил. Если это просто предлог, встречу со мной он запомнит надолго…

Телефон пищит, сообщая о новом SMS.

«Сегодня вечером? Ты, я, бутылка вина и плечо, на которое можно опереться? Напиши, ладно? Том.»

Мой растерянный вздох заставляет Даниэля поднять глаза.

— Проблемы?

Я пожимаю плечами.

— В общем, нет. Просто сил на вечерние развлечения не осталось.

Он несколько секунд внимательно смотрит, затем возвращается к монитору.

«Не знаю, когда сегодня освобожусь», — отвечаю Тому. — «Уже смертельно устала и буду плохой компанией».

После этого выключаю звук и пытаюсь связаться с криминалистами. Они проверили бельё Берански на чужие волокна — ничего. Зато обнаружили множество частиц пыли и плесени.

— Возможно, он лежал на полу подвала, — объясняют мне.

Я пытаюсь сложить из сведений цельную историю. Не получается. Голова больше не работает. Может, ещё кофе. Может…

— Нина?

Я распахиваю глаза и лишь теперь понимаю, что они закрылись. Даниэль стоит рядом и осторожно кладёт ладонь мне на плечо. Как к собаке, про которую неясно, кусается ли она.

— Езжай домой. Нет, неправильно: пусть тебя отвезут. Я всё устрою, а завтра заберу в половине восьмого.

— Я могу… — пытаюсь возразить, но он сразу перебивает.

— Не можешь. Ни работать, ни вести машину. Иди спать, пожалуйста.

В итоге меня, вероятно, убеждает то, что я не нахожу слов для спора. Я киваю. Через десять минут сижу на заднем сиденье Passat, и незнакомая сотрудница везёт меня в Оттензен.

Перед домом ей приходится меня растормошить. В квартире ничего не изменилось. Всё так же уныло. Я не успеваю распаковывать коробки, покупать продукты, заниматься чем-либо ещё. Сейчас голода нет, но знаю: в три часа ночи он придёт — безжалостный и болезненный.

И снова к телефону меня толкают неправильные причины. Не нежность, а выгода. Эгоистка Нина.

Освободилась раньше, чем ожидала, и уже дома. Буду рада твоему визиту. И ужину.

Через три минуты Том отвечает, что выехал. Без четверти семь он стоит у двери с целой горой китайской еды, пахнущей невероятно соблазнительно.

Мы садимся на диван. Он кормит меня хрустящей уткой, побегами бамбука, жареной лапшой. Рассказывает о картине, законченной сегодня, и показывает фотографии на телефоне. Зелёное и синее полотно с серебряными крапинками. Ночная картина.

Я прислоняюсь к его плечу и пытаюсь представить жизнь, проведённую за созданием и оформлением вещей.

Когда спрашиваю, он смеётся. Поцелуй отдаёт соевым соусом.

— Это прекрасно. В лучшие моменты сливаешься с произведением и становишься одной созидающей силой. Больше ничего не важно. — Палец очерчивает линию моего подбородка. — А у тебя? Какие моменты в твоей работе самые лучшие?

Одна мысль об этом возвращает всю тяжесть дня.

— Хороших нет. Только менее плохие.

Он гладит меня по спине, я закрываю глаза. Когда открываю снова, голова лежит у него на коленях. Он накрыл меня одеялом и, должно быть, подключил телевизор, который теперь временно стоит на коробке с книгами.

Я моргаю. Идут новости, на экране напряжённое лицо Даниэля.

— Я хотел бы узнать, откуда вам известно об этой предполагаемой находке, — говорит он.

Том чувствует, что я проснулась, и зарывается пальцами в волосы.

— Они здорово на вас набросились.

— Да. Выключи, пожалуйста.

Пока он тянется за пультом, я сажусь. Голова гудит, но я несомненно проснулась. Половина одиннадцатого. Том смотрит с ожиданием.

— Ты ведь не хочешь оставаться одна?

Какая разница, — думаю я. Ещё один раз, а потом скажу, что сейчас не готова ни к серьёзным отношениям, ни даже к несерьёзным.

Он ведёт меня в спальню, на кровать, ложится рядом. Рука скользит под футболку. Я закрываю глаза. Вдруг вижу лицо Даниэля — серьёзное, сосредоточенное — и жалею, что вообще приехала в Гамбург.