Старший инспектор и правда забрался на диван в гостиной и раскидался на нем. Пахло от Грея чем-то похожим на ту сивуху, которой на праздники накачивался приютский сторож. Напившись, он делался мечтательным и склонным к философии – разбирался, например, почему у баб там вдоль, а что, если б было поперек? Директриса гоняла его за это, а он в итоге укладывался в сторожке и храпел на всю округу.

– Вот ведь! – возмутилась я. – И еще лезет в таком состоянии в приличный дом!

– Кажется, ему больше некуда лезть, – доктор Броуди двинулся к дивану, и я вдруг поняла, что извивы и перекаты его исполинского тела меня больше не пугают. Завораживают – да, но страха больше не было. Божье чудовище подошел к Грею, вынул из-под мантии ту сухую ветку, которой давеча чуть не придушил старшего инспектора, и в ней блеснул пузырек с нюхательной солью.

Грей фыркнул, сел и прилег снова. Вздохнул так тяжко, словно его, бедного, в карцере неделю продержали.

– А журнашлюхи меня снова… – пробормотал он. – С ног до головы гладью вышили.

Старший инспектор запустил руку во внутренний карман мундира и вынул обрывок “Ежедневного зеркала”. Доктор Броуди убрал нюхательную соль, встряхнул обрывок и прочел:

– Безумные обвинения: полиция пыталась ворваться в дом лорда Чарльза Эшфорда. Вейримар мечется по столице, пытаясь оправдать свое существование, но пока получается плохо. Старший инспектор Грей, гнуснопрославленный, как его называют в Пятнадцатом отделении, сегодня допрашивал дворецкого лорда Эшфорда по подозрению в убийствах девушек по всему городу. Лорд Эшфорд уже подал официальную жалобу в комиссариат и министерство внутренних дел. Известный благотворитель и меценат, чьими стараниями множество горожанок были спасены от самого мучительного и унизительного состояния, возмущен действиями полиции, и любой разумный человек разделяет его возмущение.

Грей гулко икнул, содрогнувшись всем телом.

– Комиссар меня сейчас драл, как кабатчик Спиви свою козу не дерет! Дескать, нечего тут устраивать охоту на ведьм и лезть со своим свиным рылом в порядочные дома! Обязал меня… ик! письменно извиниться перед лордом!

Доктор Броуди понимающе вздохнул, а я невольно задалась вопросом, зачем драть козу. Розгами, как нас наказывала директриса? И Грей тоже получил розог?

– Плохо дело, – произнес Божье чудовище. – Наш преступник теперь затаится. Или вообще отправится в другой регион, почему бы нет? Поедет якобы на курорт, на воды…

Старший инспектор издал хриплый вздох. Сел, спустил ноги с дивана, устало провел ладонями по лицу и мрачно посмотрел в мою сторону.

– И если где-нибудь в глуши убьют очередную поломойку, этого никто и не заметит. Божьей волею помре, так говорят. А газеты наши туда только к зиме дойдут, если их по дороге на подтирку не изведут.

Он с определенной опаской покосился на доктора Броуди и спросил:

– Выпить есть?

– Вам бы лучше сейчас поужинать и принять пару зелий, – понимающе сказал Божье чудовище и пошел в сторону столовой. Грей с тяжелым стоном спустился с дивана и поковылял за ним. Отдав быстрые распоряжения Алексу, доктор Броуди занял свое место за столом, старший инспектор плюхнулся напротив, и я спросила:

– А как лорд Эшфорд спасал бедных горожанок?

Об этом в приюте не рассказывали. Доброту лорда описывали самыми восторженными эпитетами, но вникать в детали нам не полагалось.

– У него ж четыре ткацких фабрики еще от дедов и прадедов, – ответил Грей. – Пристраивает туда бабенок, дает им койку в общежитии. Тем, кто под мост готов пойти или с моста кинуться, лучшего и не придумать. Честный труд, крыша над головой…

Он оперся лбом о кулак и на некоторое время завис в таком состоянии. Я села за стол и сказала:

– Тогда он точно не будет так поступать. С ним любая его работница пойдет по доброй воле, из благодарности.

Грей негромко рассмеялся. Бесшумно появился Алекс – поставил перед ним тарелку горячего свекольника с говядиной и исчез. Старший инспектор опустил ложку в свекольник и ответил:

– Нет, тут не то. Душегубу же знаешь, надо не просто кого-то загубить. Он так показывает свою власть над живой душой. Что все по его воле делается.

– Как вы со второй женой? – не удержалась я.

Грей отложил ложку, потер кулаком глаз и уставился на меня так, словно прикидывал, как будет разбирать на части прямо на этой белоснежной скатерти.

– Баба свое место должна знать, – проговорил он с глубочайшей убежденностью. – Что вот! – удар кулака по столу. – Вот! Тихо сиди, а не ешь мужику мозги чайной ложкой! Я со службы прихожу, я из колодца девку-утопленницу вынимал вот этими руками, а потом разбирался, почему ей в рот ее ж панталоны забили, а Хизар, тварь такая, еще тявкает на меня, почему пьян пришел! Так вот тебе в зубы, чтоб не тявкала.

На миг мне почудилось, что старший инспектор видит не меня и не столовую в доме доктора Броуди, а свою старую квартиру и бывшую жену.

– Поешьте лучше, – негромко, но очень твердо посоветовал Божье чудовище, и Грей послушно принялся есть.

– Меня со всех сторон грызут, – сообщил он. – Комиссар рожу отожрал шире газеты, на вызовах сто лет не был, а еще вякает, и слова ему не скажи. Журналисты эти драные треплют, как волка барбоски! А мне чего делать, цветочки нюхать? А я…

Старший инспектор вдруг положил ложку, качнулся и начал медленно заваливаться в сторону. Алекс вновь появился бесшумно – подхватил Грея под мышки, и доктор Броуди произнес:

– Уложите его в гостевой спальне, Алекс, пусть выспится. Пора ему отдохнуть от всего… а нам от него.

***

Старший инспектор убрался утром, когда еще даже не развиднелось, а я спросила, придя после завтрака в лабораторию:

– Вы ведь дали ему какое-то зелье в свекольнике, правда?

Доктор Броуди, который расставлял перед собой на столе пузырьки, колбы и стеклянные коробки с какими-то порошками, согласно кивнул.

– Успокоительное. Думаю, ему пошло на пользу.

Я понимающе кивнула и, осторожно шагнув к рабочему столу, спросила:

– А что вы сейчас собираетесь готовить?

Что-то прошелестело под мантией, качнулась клювастая маска, и глаза в ее прорезях сверкнули тепло и весело.

– Это будет средство от разделения сознания, – ответил доктор Броуди. – Его назначают пациентам психиатрических клиник. Сознание не всегда способно справиться с пережитым горем или болью, и оно начинает создавать как бы новую личность поверх старой. Такую, которая незнакома с прошлым. Мое средство помогает сохранить целостность рассудка и исцелить травму.

Я понимающе кивнула. Душу невольно захватывало восторгом и интересом. Доктор Броуди был бесконечно талантлив и пустил свой талант на помощь людям, а не на насилие или заносчивость, как у вчерашнего Лонгвилла.

Здорово я его поддела. Приятно вспомнить.

– Это, наверно, очень сложно, – сказала я. Бугристая плоть Божьего чудовища перекатилась под мантией, словно он неопределенно пожал плечами. Мне снова представился красивый и молодой зельевар, которым доктор Броуди был когда-то – у него точно была самая светлая, самая добрая улыбка.

Улыбнется ли он еще хоть раз по-настоящему?

– Нет ничего сложного, когда начинаешь с простого и постепенно увеличиваешь нагрузку, – ответил доктор Броуди. – Кажется, вы не просто ведете светскую беседу, Флер?

Я кивнула. Божье чудовище принялся работать: снял крышку с одного из пузырьков, отсчитал сиреневые капли в колбу, добавил золотистого вонючего порошка, и капли противно зашипели.

– Да, можно и так сказать. Мне интересно, чем вы занимаетесь. Я бы хотела поучиться зельеварению, а не просто паковать пузырьки и относить на почту, – ответила я.

Наверно, это прозвучало слишком дерзко. Доктор Броуди и без моих желаний разберется, как именно я должна работать. Но Божье чудовище вдруг качнул головой, соглашаясь.

– Хорошая мысль, Флер. Давайте поступим так: по вечерам я буду вас учить основам зельеварения. Начнем с простых зелий и постепенно будем усложнять. Вдруг у вас откроется талант? Не вечно же вам работать моей помощницей, правда?

Не вечно… Я внезапно поняла, что доктор Броуди не собирается привязывать меня к этому дому и своей жизни. Он дает мне свободу решать самой и выбирать дорогу – ту, которая мне понравится. Это было настолько неожиданно, почти странно, что я уставилась на него, не зная, что сказать.

– Думаете, я смогу стать зельеваршей? – наконец, спросила я. Божье чудовище взял мраморную ступку, отправил в нее несколько зеленоватых кристаллов и вооружился пестиком.

– Мы ведь можем попробовать и посмотреть, что из этого выйдет, не так ли? Вам ведь рано или поздно понадобится другая работа, – заметил он. – А ее проще искать, когда уже имеешь профессию.

– Что вы имеете в виду? – спросила я. – Хотите расстаться со мной?

Мэри-Энн всегда говорила: лучше спросить прямо, и пусть человек объясняет, чем домысливать самой.

– Ни в коем случае, – быстро ответил доктор Броуди. – Мне нравится ваша энергия и старание. Но я не хочу вас к себе привязывать деньгами или благодарностью. Я не Шеймус Лонгвилл. Вы всегда сможете уйти, если захотите, Флер. Я собирался сказать вам об этом еще вчера.

Я машинально начала перебирать сердоликовые бусины на красной нитке, повязанной на правом запястье – в приюте давали такие, якобы они отгоняли злых духов. Не знаю, как насчет злых духов, но мне эти бусины помогали успокоиться и не ляпнуть что-нибудь невпопад.

Впрочем, сейчас не помогло.

– Простите, доктор Броуди, но я не понимаю, – выпалила я. – Вообще не могу понять, как, почему вас до сих пор никто не полюбил.

Жуткая рука, которая работала сразу двумя пробирками с шипящим содержимым, вдруг замерла. Спустя несколько мгновений Божье чудовище перелил все в колбу, поставил пробирки на стойку и ответил:

– Наверно, потому, что я монстр. Урод.

– Глупости какие! – воскликнула я. – Доктор Броуди, это же глупости вы говорите! Вы же добрый! Хороший! Почему никто этого не видит?

Божье чудовище снова издал тот жутковатый звук – засмеялся. Наверно, я казалась ему наивной и глупой. Дурочкой из приюта, которая не знает жизнь и не понимает, как в ней делаются дела.

– Почему же? Это видят все. Но для любви, дорогая лин Весткотт, нужно что-то другое. Почему, например, любят убийц и насильников? Я читал в “Ежедневном зеркале”, что Джимми-Сорокопут получает не менее дюжины писем от поклонниц каждый день.

– Что за Джимми-Сорокопут? – нахмурилась я.

– Серийный убийца. Прославился тем, что нанизывал тела жертв на прутья оград. Сорокопут так делает с добычей.

Я поежилась.

– Это какой-то вывих в голове. Таких нельзя любить, – твердо сказала я.

– Меня тоже, – откликнулся доктор Броуди, мягко покачивая колбу. Жидкость в ней будто дышала, выбрасывая сиреневые искры через равные промежутки времени. – С точки зрения обывателей я намного страшнее Джимми-Сорокопута.

Я вздохнула, окончательно собираясь с силами, и сказала:

– Доктор Броуди, вы можете снять эту мантию?

***

Черная ткань снова качнулась, и клювастая маска поднялась в мою сторону – Божье чудовище смотрел в упор, словно пытался понять, шучу ли я или говорю серьезно.

Конечно, серьезно. Куда уж дальше. Я сейчас по-настоящему хотела его увидеть, и это была не шутка и не каприз.

– Зачем вам это, Флоранс? – очень сдержанно поинтересовался доктор Броуди. – Вам не хватает ночных кошмаров?

– Хватает, – решительно ответила я. – Но я хочу видеть человека, с которым работаю. Который так помог мне и поддержал. И цветы подарил, а мне никто не дарил цветов.

– Вы меня видите в мантии. Этого достаточно.

Сама не знаю, откуда во мне взялось столько упрямства, но я всей душой чувствовала, что не отступлю.

– Нет, – сказала я. – Мне нужно знать, с кем я имею дело. Я хочу понимать.

Послышался тяжелый вздох, и доктор Броуди вышел из-за стола. Казалось, он сейчас что-то перебарывает в самом себе.

– Старший инспектор Грей сильный мужчина, но он почти лишился чувств и едва не осрамил мундир, – глухо сообщил Божье чудовище, и я едва не топнула ногой.

– В Пекло Грея! И мундир его туда же. Доктор Броуди, я понимаю, что вам неловко… но пожалуйста. Я не шучу и не капризничаю. Но за эти дни вы столько раз были на моей стороне, что я хочу знать, кто под маской.

– Сколопендра, – быстро ответил доктор Броуди. – Вы видели сколопендр в учебниках естествознания? Вот, я такое же существо. Пусть ваша фантазия подскажет вам детали.

– Не хотите меня пугать?

– Не хочу.

– Боитесь, что я узнаю вас настоящего и сбегу без оглядки?

Доктор Броуди ответил не сразу, и я готова была поклясться, что это признание дорого ему стоило.

– Да. Боюсь. Я не хочу, чтобы вы уходили, Флер.

Нет… он и правда думает, что я могу уйти? Или доктор Броуди говорит об этом из печального опыта? Что-то не заметила я в его доме гостей и друзей – видно, люди просто используют его зелья, но от него самого стараются держаться подальше.

Ведь и мы такими были. Когда весь приют сгорал от хуннской чумы, то любая из нас отдала бы жизнь за доктора Броуди. А когда он вылечил всех девушек, никто по доброй воле не стал его помощницей.

Божье чудовище понимал, о чем говорит.

– Я не уйду, доктор Броуди, правда. И я… я не буду вас бояться, никогда-никогда. Но мне нужно знать, какой вы, чтобы мы и дальше могли…

Я не договорила, потому что не знала до конца, что сказать, и как выплеснуть словами то чувство, которое сейчас поднялось в душе, чтобы доктор Броуди понял меня правильно.

– Я не хочу вам навредить, Флер.

– Вы и не навредите, доктор Броуди. Но мне нужно знать, чтобы все принимать по-настоящему.

Он помолчал. Потом бугры тела качнулись под тканью мантии и человеческая рука указала на один из шкафов.

– Третья полка, пузырек Quicente. Это успокоительная соль. Понюхайте, если станет плохо.

Я бросилась к шкафу, взяла пузырек и сжала в руке. Пусть Божье чудовище считает меня упрямой дурой, но зато он будет знать потом, что не один. Он обязательно поймет…

Ткань качнулась и потекла вниз.

Я смотрела, как складки открывают истинный облик доктора Броуди, а в голове шелестело только одно: не орать, не орать, не орать во всю глотку!

Потому что самый страшный кошмар не мог и близко сравниться с истинным видом Божьего чудовища. Можно было бы закрыть глаза, но облик доктора Броуди уже отпечатался в разуме и душе – и теперь я могла только одно.

Стоять спокойно и не вопить.

Он действительно был похож на смесь червя и сколопендры. Ведьма сделала все, чтобы никто и никогда, ни при каких обстоятельствах не полюбил бы доктора Броуди, потому что такое существо невозможно любить. Часть тела была покрыта броней, в свободных от брони местах влажно поблескивала угольно-черная кожа, шевелились конечности, похожие на сухие ветки, и, завороженная этим обликом, погруженная в смертный ужас, я едва расслышала:

– Маску тоже снять?

Кажется, я кивнула… не помню точно. Длинная ветка, которая едва не задушила старшего инспектора, потянулась к маске, открывая лицо, и…

Там не было лица. С громады головы с мучительным выражением горя смотрели человеческие глаза. Голова заканчивалась длинным подобием клюва, как у гуся – послышался щелчок, клюв открылся и выдвинулась вторая челюсть.

Это было не просто чудовище – облик доктора Броуди был чужд самой реальности. Он словно вырвался из ада, из тех невообразимых глубин, один вид которых способен лишить рассудка.

Я не знала, смогу ли когда-нибудь закрыть глаза. Но вот странно, я не жалела о том, что видела.

За этим монстром скрывался человек. Добрый и сильный, полный сочувствия и тепла. Тот, который каждый день отдавал свой талант во благо другим. Доктор Броуди любил людей, любил по-настоящему – и он был там, за этой броней и сверкающей кожей, за этими челюстями и человеческой рукой, которая от локтя перерастала в такую же сухую ветку, как остальные.

И когда до конца увидишь его настоящего, то вся эта скорлупа просто сделается незаметной.

– Флер? – окликнул доктор Броуди, и я помотала головой.

– Все в порядке. Все хорошо…

Хорошо, конечно, не было, но я не могла сказать ничего другого. Откуда ни возьмись, появился Алекс – засуетился возле доктора Броуди, помогая ему надеть мантию, а я отвернулась и все-таки понюхала успокоительной соли.

Ну вот. Теперь между нами нет никаких тайн. Я видела Божье чудовище без мантии, а он знал правду обо мне. Нам больше нечего скрывать друг от друга.

– Флоранс, у меня в полдень встреча с чиновниками из министерства здравоохранения, – голос доктора Броуди прозвучал сухо и напряженно, словно его до глубины души поразило и мое требование, и моя реакция. – Будете вести запись. Чистый ежедневник возьмете на моем рабочем столе.

И он отвернулся так, будто вся эта сцена причинила ему немыслимую боль. Алекс посмотрел на меня слишком выразительно для голема и дернул рукой: иди, мол.

И я пошла.

***

Без четверти двенадцать мы с доктором Броуди поднимались по широкой мраморной лестнице министерства здравоохранения. Я никогда не бывала в этом респектабельном районе, нас даже на экскурсии и прогулки сюда не вывозили, и старалась не слишком уж глазеть по сторонам.

Здесь было, чем полюбоваться. Казалось, сам воздух был пропитан запахом дорогих духов и роскоши, которая будто сочилась из всех дверей и из-за изящных оград, текла от больших сверкающих окон и статуй, и я невольно залюбовалась и мрамором, и дорогими экипажами, и цветами в огромных вазах возле входа.

– Бессмертница, – сообщил доктор Броуди, увидев, куда я смотрю. – Символ мировой медицины. Когда-то считалась главным лекарством от всех болезней.

Он по-прежнему говорил сухо и сдержанно, словно я обидела его или еще хуже – он чем-то обидел меня, и мы оба не знали, куда деваться от этой обиды. Я кивнула.

– Впервые вижу такой цветок.

– Неудивительно, сейчас они редкость, – ответил Божье чудовище. – Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно, – сказала я. – И я еще вчера хотела вас об этом попросить, но тут пришел страшный инспектор, ну и…

Швейцар поклонился и принялся открывать вторую створку дверей, чтобы доктор Броуди смог войти. Божье чудовище скользнул в здание, я потянулась за ним. Мантия скрывала тот ужас, в который Артура Броуди превратила ведьма, но я все равно знала, что под ней, и от этого в груди и животе начинало ныть.

Но я знала, что это просто от неожиданности. С непривычки. Доктор Броуди был совсем не таким, и я об этом тоже знала. И тот, кто не выменял меня на голема, был намного важнее и больше этого облика сколопендры с четырьмя челюстями или сколько там их было.

Хоть бы я смогла это выразить так, чтобы доктор Броуди понял!

– Я намного страшнее, чем Грей, – заметил Божье чудовище. – Впрочем, сейчас речь не об этом. Постарайтесь как можно подробнее все записать. Министр Коусворт сидит во главе стола, его заместитель – по правую руку. И я очень вас прошу, лин Весткотт, не задавайте никаких вопросов и не комментируйте. Молчите.

– Да, доктор Броуди, – смиренно кивнула я. Мы прошли в небольшой зал с большим овальным столом из темного дерева и изящными стульями, и я негромко заметила, когда Божье чудовище устроился слева, укладывая кольца тела на полу: – И вы меня не напугали, даже не надейтесь.

– А вы хотели испугаться, лин Весткотт? Пощекотать нервы? – неожиданно резко спросил Божье чудовище. – Посмотреть, подхожу ли я для выступления на ярмарках?

Какая же я дура. Наверно, он думал, что я сбегу, увидев его, или в обморок упаду, как кисейная барышня. И ему было нелегко вот так взять и снять мантию – решил, наверно, что этим навсегда оборвет капризы несносной девчонки.

– Вы меня не испугали, доктор Броуди. Тот, кто виноват в моем грехе, намного страшнее. Я видела настоящего монстра, что мне ваша чешуя…

Мой голос дрогнул, а в носу защипало. Я неожиданно резко бросила записную книжку на стол перед собой, открыла ее, швырнула карандаш на страницу.

– Я ни с кем не говорила так, как с вами, – призналась я. – Никогда. Никто меня не защищал и никто не давал свободы. И мне нужно было увидеть вас без мантии, чтоб понять, какой вы настоящий. Окончательно понять.

Божье чудовище молчал. Дрогнула человеческая рука, которая все это время постукивала пальцами по столу, скрылась за складками мантии.

– Мне показалось, что это какая-то прихоть, – наконец, произнес он, и я откликнулась:

– Нет. Это желание посмотреть на человека, который ведет себя со мной по-человечески.

– Я человек по-вашему?

– Да, доктор Броуди, вы человек. Я никогда в этом не сомневалась.

Божье чудовище молчал. Я смотрела на чистую страницу ежедневника и думала: совсем недавно я была приютской девчонкой, а теперь вхожу в министерства и вижу таких важных людей. На душе было тоскливо.

– Я не хочу, чтобы вы уходили, Флер, – негромко признался доктор Броуди, и я так же негромко ответила:

– Никуда я не уйду. Даже не надейтесь. И у нас сегодня урок по зельеварению, если вы помните.

Маска тяжело качнулась. Я чувствовала взгляд доктора Броуди, словно прикосновение.

– Это неожиданно, – сказал Божье чудовище. – Меня видели очень немногие, и все были в ужасе.

– Я тоже в ужасе, – не стала отрицать я и уточнила: – В ужасе от того, как можно так поступить с человеком. Я бы все патлы этой ведьме повырывала!

– Решительный подход, – произнес доктор Броуди уже мягче, и я поняла, что время обоюдного напряжения и сомнений миновало. – Но вы бы и подойти к ней не смогли. Дейла очень сильная и опытная ведьма, она не позволила бы вам вырывать ей патлы.

Кто б ее еще спросил. Однажды в приюте Уна Хатчисон стащила мои леденцы, припрятанные после прогулки в городе – я оттаскала ее за волосы, и все девочки меня поддержали, и Уна ничего не успела сделать. Я представила, как таскаю за лохмы сволочную ведьму и невольно улыбнулась.

– Давайте просто пойдем дальше, доктор Броуди, – предложила я, и в это время двери распахнулись и вошел министр. Этот высокий, плотный мужчина с густыми бакенбардами и в дорогущем костюме мог быть только им.

– Дорогой Артур, извините за неожиданный вызов, – произнес он, усаживаясь во главе стола, – но у вас большие проблемы.