Я думала, что не смогу заснуть – столько всего случилось за день! – и рухнула в сон без сновидений, как только голова коснулась подушки. А проснувшись, я вспомнила, как кричала на старшего инспектора Грея, и улыбнулась.

Да, я кричала на него. Вела себя не так, как учила госпожа Сайрус и наставницы, вколачивая этикет розгами, а как обычная девушка, которая увидела несправедливость и не стала молчать.

В конце концов, что я не так сказала? Полиции плевать, если что-то случится с белошвейкой, цветочницей, няней, разносчицей пирогов. Девушки из простонародья никому не нужны, и это правда.

Когда я кричала на Грея, то видела перед собой немолодого полицейского, который вел мое дело. Вспомнила, как сидела перед ним после того, как все случилось: растрепанная, переполненная болью, с окровавленными ногами и в порванном платье – а он смотрел на меня и видел юную шлюшку, которая не договорилась с клиентом о деньгах.

Он не хотел меня слушать. Ему было все равно, что со мной сделали – он и не собирался искать насильника.

Жива? Вали отсюда, пока жива, не мешай людям работать.

Если бы доктор Броуди не провел ваткой с зельем у меня под носом, я бы и в драку бросилась – слишком уж велик был гнев, который накрыл меня с головой, как волна. И я тонула в нем, и кричала о своей боли – хоть кто-то должен был ее услышать.

Интересно, знает ли Божье чудовище о том, что со мной случилось? Наверняка знает: директриса не могла не рассказать ему, какую страшную грешницу он принимает в свой дом. Но он все равно поставил на мой стол букет свежих нарциссов и говорил так, словно не было никакого греха.

И голос у него был удивительный. Глубокий и яркий, он завораживал – в какие-то минуты я даже забывала о том, что рядом со мной монстр.

Интересно, почему Грей вышел из лаборатории, пошатываясь? Он слепо посмотрел на меня, как-то растерянно махнул рукой, и все это так не вязалось с его громильим обликом, что становилось не по себе.

Вчера доктор Броуди не сказал, во сколько начинается мой рабочий день, но я решила не залеживаться в мягкой постели. Приведя себя в порядок, я надела вчерашнее темно-синее платье, которое похвалил Божье чудовище, и спустилась в столовую. Завтрак уже был накрыт – обычный классический, яичница с беконом и грибами, тосты и джем, кофе. Когда я села за стол, то пришел Алекс, коротко кивнул и произнес:

– Доброе утро, лин Весткотт. Доктор Броуди уже работает. Он сказал, чтобы вы шли в лабораторию сразу же после еды.

Я невольно обрадовалась, что сегодня завтракаю без хозяина дома. Жуткое это было зрелище: дрожащий шланг, который уходил куда-то под ткань и маску, поскрипывание, бульканье и свист механизма – пока я не привыкла к Божьему чудовищу, и мне было очень сильно не по себе.

Так и представлялись челюсти, которые перемалывали мясо и кости.

Быстро поев, я вышла из-за стола, поблагодарила голема и отправилась работать. Вчера я не успела осмотреть лабораторию, как следует, и сейчас она поразила меня – огромная, светлая, со сверкающими рабочими столами и сотнями полок. Коробки с ингредиентами, ларцы, пробирки, удивительные стеклянные вещицы, которых я не знала – все это было наполнено глубокой внутренней музыкой, и я невольно ощутила воодушевление.

– Добрый день, лин Флоранс! – услышала я и обернулась.

Доктор Броуди стоял чуть в стороне за рабочим столом, и я стиснула зубы, чтобы не заорать во всю глотку.

Он работал с пробирками, соединяя в одной из них какие-то вещества – я увидела его человеческую руку в тонкой белой перчатке и нечто многосуставчатое и тонкое, изломанное, костистое. Оно ловко подхватывало пузырьки, скручивало с них крышки, и в каждом движении было что-то пугающе потустороннее, не из нашего мира.

Если б тогда в клинике доктор Броуди дотронулся бы до меня этой рукой, я бы умерла на месте.

– Добрый день, доктор Броуди, – сказала я, стараясь говорить спокойно и скрывать волнение.

– Как самочувствие? – спросил он. – Вчера вы были взволнованы. Старший инспектор Грей вас напугал?

Мне захотелось рассмеяться. Неужели ему и правда не рассказали? Ведь не может он относиться ко мне как к хрупкой барышне, которая падает в обморок, сломав ноготок – не может.

– Да, я испугалась, – ответила я. – Мне жаль девушек. Их мучили и убили, а дело начали расследовать только сейчас. А я такая же, как они, заступиться за меня некому.

Под мантией что-то качнулось, и послышался легкий скрежет.

– Теперь есть, – негромко ответил доктор Броуди. – Условимся так, Флоранс. Я понимаю, что у вас есть своя жизнь и свои дела, и не лезу в них. Но если что-то случится, если вы захотите поговорить или вам понадобится поддержка и помощь, то я к вашим услугам. Идет?

Это было сказано настолько спокойно и легко, что я вдруг улыбнулась.

– Идет. Спасибо, доктор Броуди.

– Ну, раз мы договорились, давайте работать. Видите вон те коробки? Аккуратно ставьте в них пузырьки. Потом я продиктую адрес, вы подпишете коробки и отнесете все на почту. Это ваше занятие до обеда. После обеда я дам вам статью для перепечатывания.

Пузырьков, заполненных золотистой жидкостью, была целая армия. Я кивнула и, уже отойдя к коробкам, вдруг спросила:

– А что вы делаете, доктор Броуди?

Человеческая рука покачала пробирку, и Божье чудовище ответил:

– Пытаюсь синтезировать Сонную Лозу. Хочу понять, смогу ли добиться такой же чистоты.

***

Коробок было пять, я заполнила две с половиной одинаковыми пузырьками и в какой-то момент настолько погрузилась в работу, что не сразу поняла, что слышу песню.

Доктор Броуди по-прежнему стоял за рабочим столом, следя, как бурлит жидкость в большой колбе, и негромко пел. Это была старая народная песня о рыбаке, который плыл через бурное море к красавице-жене – маска едва заметно покачивалась в такт, и мне показалось, что Божье чудовище погружен в глубокую задумчивость.

Я слушала его, замерев и боясь спугнуть. Лаборатория отступила, жуткое существо в мантии на мгновение предстало тем, кем было сначала – молодым, красивым, сильным человеком. Я видела его темные волосы с легкой волной, голубые глаза, чистое и вдохновенное лицо – и душу охватывало тепло и трепет, как ранней весной, когда вдруг видишь, как начинает таять снег.

Божье чудовище вдруг замолчал – очнулся от задумчивости, понял, что теперь не один в лаборатории, я почувствовала, что он смущен.

– Вы хорошо поете, – заметила я. – Голос очень красивый.

– В отличие от остального, – усмехнулся доктор Броуди. – Извините, я привык работать один и иногда напеваю что-то себе под нос.

И он взял пустую пробирку, которая была ему совершенно не нужна, давая понять, что разговор окончен.

Через час все пузырьки были в коробках. Я заполнила сопроводительные бланки под диктовку доктора Броуди и получила десять крон на почтовые расходы, заклеила коробки, и Алекс понес их в экипаж.

На почте пришлось потолкаться в очереди и даже поругаться с портовым рабочим, который хотел пролезть к окошку выдачи раньше всех. В итоге посылки были отправлены, и я вышла на улицу, думая о докторе Броуди и его песне. Как сильно, должно быть, ненавидела его та ведьма, что оставила только руку и этот голос – и как же ему тяжело живется…

– Так и нашли в Гнилом проулке! Лежит, бедняжка, вся в белом, как невеста, и улыбается!

Мимо прошли две кумушки с корзинками, горячо обсуждая новое дело старшего инспектора Грея. Повинуясь какому-то невнятному чувству, я потянулась за женщинами и спросила:

– Так прямо и улыбается?

Женщины остановились, смерили меня оценивающими взглядами, прикидывая, достойна ли я их беседы и доверия, и одна продолжала с прежней горячностью:

– Да! Несчастная голубка, радостная такая, словно ей очень-очень хорошо. А платье окровавлено и ляжки тоже, она невинная была, а душегуб над ней надругался!

– Ой, да ладно тебе, Клара! – воскликнула вторая. – Грешница она была и расплатилась за свой грех! Потому и улыбалась, что сразу пошла к Господу!

Я решила сдержаться и спросила:

– И что, полиция ищет преступника?

Обе женщины рассмеялись.

– Милая, да наша полиция свой хрен в штанах найти не сможет, если им фонариком не подсветить! – сказала вторая. – Кому нужна бедная Тисса-поломойка?

– И ведь только она решила, что выбьется из нищеты! – подхватила первая. – Такая радостная была, сказала мне: “Тетушка Клара, я устроилась в хороший дом! Сказали, что начну с мытья полов и окон, а там уж, как говорится, не робей да покажи себя с хорошей стороны!”

Интересно. Очень интересно.

Доктор Броуди джентльмен, конечно, но он будет очень недоволен. А я не могла поступить по-другому – эти девушки достойны были защиты, даже после смерти.

Никто их не защищал, как и меня. Осталась одна я – у всех нас.

– Получается, она пошла на работу и… все? – спросила я. Тетушка Клара кивнула.

– Вот так! Вроде хочешь как-то жизнь поправить, а лучше сидеть и не высовываться лишний раз. Мне рассказывал кум Томас, что ему говорил Питер Олькотт, что у бедной Анны появился большой заказ на шелковые рубашки! Уж так она обрадовалась, так старалась! И чем все кончилось?

И женщины сокрушенно покачали головами.

Шелковые рубашки, не готовые из магазина, а на заказ – такие покупают только очень обеспеченные люди. Я сощурилась, просчитывая: Тисса нашла работу в достойном доме, Анна шила для благородного и богатого заказчика.

Девушек выбрали, чтобы убить.

– Где же была ее мастерская? – спросила я.

– А за мостом королевы Катарины, – охотно откликнулась Клара. – “Иголочка Анны”, она ведь, бедняжка, все умела сшить. Только вот теперь закрыта мастерская, все…

За мостом королевы Катарины лежал скромный район и обеспеченный человек, появившийся там, несомненно вызвал бы интерес и разговоры. Возможно, убийца отправил туда слугу для заказа и переговоров, а готовые рубашки Анна повезла сама.

У швей всегда есть записные книжки для заказов – там могло остаться имя. И корешок чека – раз заказ крупный, то берется предоплата.

И если мастерская закрыта, то все это еще может быть там – лежать на столе швеи и ждать.

Доктор Броуди, простите. Простите, пожалуйста, я все-все-все перепечатаю для вас – но пока меня звало другое дело.

***

Мастерская Анны была закрыта и опечатана полицией. Окна забили деревянными щитами, поперек дверей были приклеены бело-желтые шелковые ленты, которые обозначали место преступления, и все здание, аккуратный и милый домик в один этаж и три окна, казалось старым и давно заброшенным. Вывеска с нарисованной иголкой поблекла, словно с уходом хозяйки из мастерской ушла и жизнь.

Я постояла рядом, озираясь по сторонам. Район был спокойным и тихим, хоть и бедным. Дворник махал метлой у пустой чаши фонтана, по улице шли люди, из пекарни веяло запахом свежего хлеба.

Интересно, что ест доктор Броуди? Любит ли он хлеб – такой, который только что вынули из печи, и он дышит сытостью и самой жизнью?

Я заметила проход между домами – ага, если пойти здесь, по едва заметной дорожке, то можно выйти к другой стороне дома. И попробовать найти туда вход.

Так я и сделала. Прошла по проходу, вышла в проулочек и оказалась возле второй двери. Иногда такие делали в старых домах, и вот эта дверь как раз не была опечатанной.

Я огляделась. Никого. Стены соседних домов, которые выходили в проулок, были глухими, без окон. Никто меня не заметит.

Госпожа Сайрус учила нас быть сдержанными и довольствоваться малым, но у нее был большой шкаф, в котором она хранила подарки от попечителей – коробки конфет, бутылочки хереса, жестяные коробки с печеньем. Директриса не ела сладкое, и никто не знал, зачем ей этот склад, но все старшекурсницы умели вынуть шпильку из прически и аккуратно и незаметно открыть дверцу и осторожно взять лакомство.

Попробую справиться и тут.

Анна не успела убрать задний дворик после зимы – я прошла по замусоренным плитам, поднялась по трем волглым ступенькам к двери и достала шпильку.

Что ж, поработаем.

Казалось, я стала хитрой разбойницей, которая вскрывает дверь в банк, чтобы забрать деньги у богатых и раздать их беднякам. И никакая полиция, никакие стражники меня не остановят!

Послышался тихий щелк, и я довольно прикрыла глаза. Получилось! Наверно, из меня вышла бы хорошая взломщица!

Я осторожно открыла дверь, скользнула внутрь, закрыла и некоторое время стояла, давая глазам привыкнуть к темноте. В доме пахло пылью и грустной тишиной давно покинутого места, и я уловила тоненькую ленту другого запаха – простеньких розовых духов.

Наверно, бедная Анна нанесла их перед тем, как идти на встречу с болью и смертью.

Постояв еще немного, я пошла дальше по коридору. Толкнула одну дверь – кухня. Печь занимала почти половину дальней стены.Сквозь ставни проникали лучики света, и я сумела рассмотреть простенькую утварь и окаменевшие остатки хлеба в плетеной корзиночке на столе. Наверно, из той пекарни…

Следующая дверь открыла мне гостиную, которая, по всей видимости, служила Анне и спальней. На диванчике я заметила подушку и аккуратно расстеленное постельное белье: перед тем, как уйти, Анна приготовила все для сна, чтобы вернуться домой и сразу лечь. На кресле лежало платье, беспомощно свесив рукава к полу.

Бедная… Во мне сейчас все кричало от боли. Прошлым летом и я вот так вышла из приюта и отправилась на карнавал – просто потанцевать, послушать оркестр, возможно, съесть мороженого. И подумать не могла, что кавалер в черно-красном домино увлечет с площади к экипажу, а кучер потом погонит куда-то, и чужие руки…

Я стиснула зубы. Нет. Нет, нет. Я научилась жить без воспоминаний, я обо всем забыла и сейчас не буду вынимать из памяти все, что сама отправила в самые далекие уголки. У меня есть дело поважнее.

Прикрыв дверь в гостиную, я пошла по коридору дальше. А вот и мастерская – настоящее сердце этого дома, большая светлая комната с хорошим рабочим столом и несколькими швейными машинками начугунных ножках, с блестящими боковинами и едва различимыми в сумраке вензелями. На открытых полках лежали рулоны тканей, на раскройном столе красовалась выкройка – Анна собиралась шить платье. Большой манекен в углу был пуст.

Я невольно представила, как Анна сидела здесь, склонившись над шитьем, как ее пальцы направляли ткань, а нога нажимала на педаль, и машинка стрекотала, как кузнечик в жаркий день. Белошвейка предстала передо мной, как наяву – я даже услышала далекую песню, которую она напевала, как и доктор Броуди.

Бедная Анна. Бедная несчастная Анна.

Я сделала несколько осторожных шагов, пытаясь хоть что-то рассмотреть в сумраке. Так, вот и записная книжка! Я схватила ее, опустила в карман платья – как хорошо, что сейчас в моде именно такие платья, с незаметными со стороны, но очень глубокими карманами!

Чеки, чеки… Вот и они, нанизанные на серебристый штырь. Я осторожно стянула все корешки, отправила в карман. Что же еще… Может, стоит внимательнее осмотреть гостиную?

Вспыхнул свет. Ударил, залил мастерскую – от неожиданности я зажмурилась, и чья-то тяжелая рука сжала мою руку и развернула.

– Так-так-так, – услышала я голос старшего инспектора Грея. – И кто это тут у нас?

***

Я открыла глаза, увидела Грея, и в душе снова поднялась волна злости. Надо же, этот мордоворот взялся за работу, вы только посмотрите на него! Грей стоял в дверях, держа в руке фонарь, и я вспомнила шутку Клары о полиции и криво усмехнулась.

– Что же это вы здесь потеряли, лин Флоранс? – Грей говорил сладко-сладко, сощурившись так, будто я была пирожным, и он прикидывал, с какого бочка начинать меня есть.

– Ничего, – хмуро бросила я, осознавая, как глубоко и крепко влипла. От такой образины, как Грей, просто так не отмотаешься.

Интересно, как он получил этот жуткий шрам на голове и лице? Наверно, кто-то ударил бутылкой.

– Решили, что полиция плохо делает свою работу? – Грей подошел, поддел толстыми пальцами мой подбородок, заставил смотреть себе в лицо. – Решили сунуть свой прелестный носик не в свое дело, приютская девка?

– Руки убери! – крикнула я и скользнула в сторону, пытаясь прорваться в коридор и убежать. Но Грей недаром был старшим инспектором, мимо такого просто так не пройдешь: он небрежно перехватил меня за талию, и я завизжала так, что отдалось по всему району.

– Пусти! Пусти, гад!

Фонарь вывалился и погас. Я отбивалась, как зверь – если тогда, в экипаже, на меня рухнуло безвольное оцепенение, то сейчас я готова была разорвать Грея на части. Он издал низкое рычание, грязно выругался и выволок меня в коридор. Я била его ногами, извивалась в руках, даже укусить попробовала, но освободиться не получилось.

Хлопнула дверь, открытая пинком, и мы вывалились на задний двор. Грей сбежал по лестнице, прижал меня к стене, вдавив всем телом в камень, и прошипел:

– А теперь рассказывай правду, сучка, зачем ты сюда полезла.

От него веяло потом, дешевым одеколоном и чем-то очень хищным, что воспринимаешь душой, а не носом. Я дернулась еще раз, оцарапала щеку о медную форменную пуговицу с орлом и пискнула:

– Пусти…

Некоторое время Грей тяжело дышал, продолжая вминать меня в стену, а потом, наверно, понял, что задушит и отстранился. Я вздохнула, морщась от боли, и Грей тряхнул меня за плечо.

– Говори давай, не зли меня.

Да, такие люди очень неприятны, если разозлятся.

– Я узнала про мастерскую Анны, – сказала я. – И решила посмотреть. Вы же дальше своего носа не видите, так всегда было. И ничего не делаете.

– Шлюха охреневшая, – выдохнул Грей – кажется, я смогла его зацепить. – Это я ничего не делаю? Ты бы столько трупаков летом из подвала повынимала, как я. Пьянь бы буйную повязала, от которой вся семья пятый угол ищет. Это не доктору Броуди подлизывать, правда?

Упоминание доктора, еще и в таком мерзком ключе, разозлило меня еще сильнее. Я толкнула Грея в грудь обеими руками – это было то же, что толкать скалу, но все же – и прошипела:

– Да! Когда убьют, тогда и приходите! Ваша песенка, правда? Сколько таких, как я, ты пинком из отделения выставил? Анна, Тесса, Джейн – сколько нас таких было, а?

Грей осклабился. Уперся кулачищами в стену, вбив их в камень возле моей головы – уставился плотоядным раздевающим взглядом и спросил:

– А может, тебя твой хозяин сюда отправил? Чтоб ты прибрала все, что может на него намекнуть? Я же с утра за тобой наблюдаю, от дома доктора до почты и сюда. Что взяла в мастерской, давай показывай.

Я не просто влипла – я утонула в проблемах. И что еще хуже, подставила под удар доктора Броуди, и этого я точно никогда бы не смогла себе простить. Глядя Грею в глаза, я запустила руку в карман, вынула смятые корешки чеков и влепила старшему инспектору в физиономию.

– На, подавись. Сам должен был их взять и изучить давным-давно.

Корешки заструились, как конфетти на маскараде. Бело-голубой снег…

– Что ж за жизнь, всякая шалава подзаборная учит полицию, как работать. А то я собирался сидеть и в ус не дуть! Весь Вейримар на ушах стоит, нас эти писаки полощут только в путь, я вчера утром это дело получил и ношусь, не жравши, не сравши! А тут вдруг ты такая красивая нарисовалась. Защищаешь своего хозяина? Неудивительно. Он тебя к себе взял и твой грех прикрыл, теперь тебе никто и слова не скажет.

Грей смотрел так, что под его взглядом и негромким свистящим голосом я оцепенела. Застыла, как заколдованная, не в силах пошевелиться – вся моя ярость и гнев растаяли, сделались ничтожными и жалкими, и я вдруг с обжигающей ясностью поняла, что ничего не добьюсь и никому не помогу.

И себя тоже не спасу. Наоборот, утону и утяну с собой доктора Броуди.

– И я не верю, что ты забрала только эти бумажонки, – правая рука старшего инспектора легла на мое бедро и потянула платье вверх, обыскивая и ощупывая – наглыми привычными движениями человека, который имеет власть. – Сейчас посмотрим, что тут еще…

Но внезапно он осекся и изменился в лице – я не думала, что человек способен так резко побледнеть, даже посереть, словно из него выпустили всю кровь. Я перевела взгляд чуть ниже и увидела, что по шее Грея, над воротником мундира, медленно тянется что-то серое, похожее на изломанную сухую ветвь.

Щелчок! – и проступили фаланги. Тонкий многосуставчатый палец охватил шею старшего инспектора, и доктор Броуди с обманчивой мягкостью произнес:

– Отпустите девушку, линде Грей! Немедленно.