– Так, давайте посмотрим, что передал профессор Махоуни.

Женщина осторожно вынула из сумки стопку выписок и положила на край моего стола. Я подтянул бумаги к себе и некоторое время изучал написанное.

Эвелин Кроуфорд было тридцать четыре года. Она поступила в госпиталь святой Мередит с жалобами на боли и ацикличные кровотечения. Выявлен злокачественный порчевой удар по шейке матки второй стадии, пройден курс лечения по принципу Моргана с живым серебром и инфузией красного железа. Классика, госпиталь святой Мередит всегда так работает.

Бесполезно. Пациентку передали хирургическому отделению, но после короткой ремиссии порча вернулась, усилившись в два раза. Теперь консилиум предлагал химическую терапию на основе крапатина.

Лечащий врач составил подробный рецепт и разрешил все личные правки.

С высоты моего нынешнего роста линна Эвелин казалась совсем маленькой. Механической куклой, которую поедала ржавчина – но я знал, как остановить процесс.

Работы предстояло много, средства от любых опухолей, вызванных порчей, создаются индивидуально для каждого пациента. Я придвинул к себе стопку бланков и начал расписывать все анализы, которые пациентка должна была сдать. Когда-то у меня был идеальный почерк, но теперь, когда человеческая рука маленькая, а все остальное бесформенно огромное, трудно писать красиво.

Ничего. Врачи и зельевары могут себе это позволить.

– Завтра, – сказал я, – к восьми утра приходите в святую Мередит и сдаете кровь. Дождитесь, когда они ее обработают, и привезите пробирку мне. Ваше лекарство будет готовиться три дня, потом вы приедете в госпиталь, там вам его введут под наблюдением лечащего врача. Домой сможете пойти тем же вечером. Полное выздоровление – через неделю после приема.

Женщина смотрела на меня с ужасом и благоговением.

– Храни вас Господь, доктор Броуди, – пролепетала она и, взяв бланки, вышла из кабинета.

Я высвободил третью руку, многосуставчатую и сухую, с двумя длинными изогнутыми пальцами и открыл окно, впуская свежий воздух. За окном в саду был целый холм нарциссов – иногда мне казалось, что я слышу перезвон золотых колокольцев.

Цветы весны и силы. Я любил их. Иногда подумывал, как бы заставить нарциссы цвести круглый год, но в итоге не стал создавать зелье. Пусть нарциссы цветут весной, я готов подождать.

Часы пробили три – время для работы над заказами. Я потянул скрытый шнур, сбрасывая мантию, и двинулся за рабочий стол. Сейчас, когда все шесть рук свободны, работать намного проще.

Питер Коллинз, девять лет. Атрофия зрительного нерва. Зелье для него готовилось уже четвертый день – сейчас оно вызревало в колбе, отбрасывая на столешницу теплые блики света. Мальчик совершенно меня не боялся, потому что не видел – дотронулся до моей человеческой руки и улыбнулся.

Рутилин и саффирон почти завершили генерацию. Я придвинул колбу к себе и добавил крупицу гремучего золота, которое создаст искру и повернет атрофию вспять. Гремучее золото опаснейший ингредиент – когда-то оно рвануло в моей четвертой руке, оставив от нее обрубок.

Я не почувствовал боли. Вот удивительно, мне никогда не бывает больно, словно Дейла, прекрасная ведьма, хотела, чтобы страдало не мое тело, а душа. Что ж, в любой ситуации есть свои плюсы.

Гремучее золото заискрилось в пробирке. Я осторожно покачал ее в человеческой руке, закрепил в держателе и зажег огонь. Зелье теперь нужно медленно-медленно нагревать, пока вокруг пробирки не засверкают молнии. Зелье тогда станет молочно-белым с перламутровым отливом.

Первая молния вспыхнула почти сразу – некоторое время я с мысленной улыбкой наблюдал, как рядом с ней появляются все новые и новые вспышки. Зелье почернело: рутилин вступил в реакцию с гремучим золотом, а тут и саффирон подоспел – засвистел, затрещал, и содержимое пробирки начало светлеть.

Готово. Я убрал огонь: теперь зелью нужно остыть, потом я перелью его в пузырек с пипеткой – четыре капли в каждый глаз, четыре раза в день, четыре дня, и к Питеру Коллинзу вернется зрение. Зелье в принципе несложное, его многие варят, но только у меня оно получается особенной чистоты.

Меня спрашивали, почему так, а я и не знал. Экспериментатор способен влиять на наблюдательные приборы – возможно, мое тело как-то влияло на зелья, которые я готовил.

Хорошо. Следующее зелье – итрафураниум, антибактериальный препарат, большая партия. На юге начинается эпидемия кишечного гриппа, заявка на лекарство пришла утром, и я решил не откладывать.

Итрафураниум получился у меня практически случайно, когда я экспериментировал с нитросоединениями и создал стабильную форму, которая избирательно поражала бактерии, не повреждая ткани хозяина. Я отказался от патента и отдал рецепт во всегосударственное пользование, но личные заказы до сих пор приходили с завидной регулярностью.

Начнем с фурана. В зельеварении его поэтически называют пятиугольником жизни, потому что структура фурана повторяет форму пчелиной ячейки. Я взялся за работу и так глубоко погрузился в нее, что очнулся только когда Алекс постучал по двери и сказал:

– Лин Флоранс вернулась, доктор.

Я оторвался от колб и не сразу понял, кто такая Флоранс и откуда она взялась. Потом вспомнил: Флоранс Весткотт, моя новая ассистентка, которая завтра с утра будет паковать пузырьки с итрафураниумом и понесет коробки на почту. Девушка, которая смотрела на меня с ужасом, но не уходила.

А я думал, что она уйдет. Дал ей чек, честно говоря, для проверки. На эти деньги можно начать новую жизнь, а я хотел, чтобы рядом со мной был человек, который не сбежит при первом подходящем случае.

И Флоранс не сбежала. Вернулась в мой дом – я вспомнил букет нарциссов, который поставил на ее стол, и вдруг мысленно улыбнулся этому неловкому жесту.

– Хорошо, – кивнул я. – Ужин подавайте через час.

Мы встретились в столовой, и я отметил, что Флоранс изменилась, купив новое платье. Когда ушли нищенские приютские одеяния, она стала держаться свободнее и ровнее. У девушки была идеальная осанка. Золотые волосы были собраны в косы вокруг головы, на лице царило уравновешенное спокойное выражение, но я все равно чувствовал тот леденящий страх, который гнездился в душе моей ассистентки.

– Вам идет синий, – заметил я. – Очень красивое платье.

– Благодарю, – Флоранс едва заметно улыбнулась, усаживаясь за стол. Синий цвет действительно шел ей – глубокий и насыщенный, он превращал приютскую девушку в истинную леди.

Алекс приготовил для нее стейк с картофелем, и по лицу Флоранс было ясно, что она никогда не ела досыта и сейчас искренне удивлена тем, что вся еда на тарелке – для нее. Но удивление сменилось шоком, когда голем вкатил мою пищевую установку на колесиках и принялся раскручивать тонкие шланги.

– Что это? – испуганно спросила девушка.

– Моя система питания, – ответил я. – Позволяет есть за столом, как и положено человеку.

Рука голема нырнула под ткань, я выдвинул вторые челюсти и сжал зубами загубник шланга. Дейла одарила меня такой пищеварительной системой, которая позволяла принимать только отварную и хорошо прокрученную в мясорубке пищу. Флоранс опустила голову к тарелке и принялась нарезать стейк на кусочки, избегая смотреть в мою сторону. Весь ее аппетит исчез.

Ничего, иногда нужно просто потерпеть немного. Привыкнуть к виду существа, с которым ты теперь живешь в одном доме.

Я бесшумно опустошил емкость со своим ужином и выпустил загубник. Алекс укатил установку, и Флоранс, кажется, вздохнула с облегчением.

– Скажите, доктор Броуди… – осторожно начала она. – Почему та ведьма прокляла вас?

Я мысленно усмехнулся. У Дейлы были такие же золотые волосы, как у Флоранс – дотронешься до них, и они потекут шелком сквозь пальцы. Солнечным теплым шелком…

– Она хотела любви, – сказал я. – Но я не мог дать эту любовь. Так бывает.

Флоранс осмелилась поднять на меня взгляд, и в ее глазах за пленкой страха появился интерес.

– И Дейла прокляла меня, – продолжал я. – Проклятие снимется, если чистая душа полюбит меня по-настоящему в том ужасающем обличье, в котором я сейчас пребываю. Это, разумеется, невозможно.

Теперь Флоранс смотрела с искренним сочувствием и жалостью. Возможно, представила, каким я мог бы быть сейчас, и ее чистое сердце содрогнулось от боли.

А сердце Флоранс было как раз таким, добрым и чистым. Я в этом никогда не ошибался.

– Но… – начала было она и машинально дотронулась до щеки, словно хотела стереть слезу. – Господи, я не знаю, что сказать, доктор Броуди. Мне правда очень, очень жаль.

Я усмехнулся. Жалость, сочувствие и благодарная любовь, вот все, на что я мог рассчитывать – это уже немало, но это не спасает, когда ты монстр, которого нет ни в одном аду и ни в одном бестиарии. Смесь сколопендры, жужелицы и червя, мешанина частей, деталей и элементов, жуткое варево форм.

– Вам, наверно, трудно пришлось поначалу, – сказала Флоранс, когда совладала с собой.

– Пару раз меня хотели поднять на вилы, это верно. Но мне очень помогли мои университетские профессора. Увидели во мне прежнего человека, а не чудовище, помогли продолжить учебу, потом работу на кафедре естественной истории. До этого я думал, что люди злы и жестоки, но оказалось, что это не так.

Флоранс едва заметно нахмурилась, словно вспомнила что-то свое и усомнилась в моем мнении по поводу людей. Я хотел было сменить тему и спросить, как ей понравился дом, но в это время в столовой появился Алекс и произнес:

– Доктор Броуди, к вам линде Эдвард Грей, старший инспектор Вейримара.

Вейримар, столичная полиция. Что ж, не стоит заставлять ждать таких гостей.

***

Старший инспектор Грей выглядел так, словно весь день сегодня лазал по самым темным закоулкам столицы. Темно-синий мундир был помят, ботинки запачканы – когда я вышел из столовой, то Грей озирался по сторонам с таким видом, словно попал в музей и боялся наследить на ковре. Услышав, что я иду, старший инспектор обернулся и вздрогнул.

Вся столица знает, что доктор Артур Броуди это чудовищная громадина под темной мантией, но не все меня видели вот так, рядом. Грей замер, глядя на меня с каким-то благоговейным ужасом. Он был высок ростом и совершенно лыс, бледная, почти белая кожа была усыпана веснушками, возле широкого рта красовался маленький шрам, и ветвистое дерево шрамов растекалось по голове. Я подумал, что старший инспектор мой ровесник.

– Добрый вечер, доктор Броуди, – сказал он с опасливым уважением. – Я Эдвард Грей, старший инспектор Вейримара. Пришел поговорить с вами по поводу дел, которыми сейчас занимаюсь.

Я указал на гостевое кресло и перетек на диван. Флоранс осторожно разместилась чуть в стороне от меня, и я невольно отметил, что она поежилась. Интересно, можно ли в принципе привыкнуть к моему уродству? К тому, что я рядом?

– Возможно, вы читали в газетах об улыбающихся девушках, – начал Грей. – За полгода их было три, убитых девушек находили в разных частях столицы. Они лежали в переулках и улыбались, словно над ними солнышко взошло. Все умерли от остановки сердца, над всеми надругались. Делом занимались разные отделения полиции, но сейчас Вейримар объединил их в одно, теперь я веду расследование.

Зазудело щупальце под одной из складок тулова. Я невольно заерзал на диване и отметил, что Грей застыл в кресле, словно боялся, что я брошусь.

– Откровенно говоря, я почти не читаю газет, – признался я. – Очень много работы, особенно с этой эпидемией. Чем конкретно я могу помочь вам, старший инспектор?

– В желудке у третьей жертвы анатомы нашли остатки фиолетовой жидкости и фиолетовый осадок на губах. У нас, конечно, есть лаборатории, но с вашей им не сравниться, а я не хотел бы что-то упустить. Вы могли бы изучить эти вещества?

Фиолетовый осадок… Я задумчиво выдвинул вторые челюсти, постучал по ним когтями четвертой руки. Абсолютно точно, ни одно из зелий, с которыми я работал, такого не давало. Интересно, очень интересно.

Надо смотреть состав и сочетания.

– Вы можете во всем на меня рассчитывать, старший инспектор, – ответил я. – Вещества привезли?

Грей кивнул и вынул из кармана мундира коробку. Я усмехнулся: если в полиции так обращаются с уликами, то до правды не докопаться. Есть элементы, которые могут раствориться, если их, например, покачать.

Полиция, что с них взять.

– Да, вот они, – во взгляде Грея появилось отвращение, словно он представил, как именно я буду брать коробку. Я стек с дивана и медленно двинулся в сторону лаборатории.

Нет, напрасно я грешил на столичную полицию. Две пробирки были упакованы на совесть, с золотым клеймом защитного артефакта. Грей мог бы бегать, прыгать и кувыркаться, это никак не повредило бы фиолетовые капли и крошки.

– Лин Флоранс, идите сюда, – приказал я. – Это аналитическая установка, запускается нажатием на красный рычаг. Активируйте ее, будьте любезны.

Девушка проворно прошла к установке – каблучки стучали иначе, чем днем, туфли у нее тоже были новые – с усилием нажала на рычаг, и анализатор раскрылся: выпустил держатели, зеркала и энергетические стержни. Когда серебряное облако искр растаяло, я взял пробирку с фиолетовыми каплями и загрузил в установку.

Грей и Флоранс смотрели на меня, забыв, как дышать. Установка загудела, пробирка качнулась, и от энергетических стержней ударили лучи, расщепляя и анализируя вещество. Затрещал печатник, выпуская тонкую длинную ленту с результатами анализов; я оторвал ее человеческой рукой, вчитался и искренне удивился.

Нет, правда? Сонная Лоза? Зелье, которого более ста лет никто не изготавливал? Я слышал о нем, но никогда не варил.

– Что там? – осторожно спросила Флоранс, и я заметил, что она буквально светится от взволнованного интереса. Девушка забыла о моем уродстве, обо всех страхах – она всем сердцем хотела узнать, что же будет дальше.

Вот и хорошо. Этот интерес поможет ей привыкнуть и дальше жить спокойно.

– Очень интересная вещь, – признался я. – Посмотрим осадок.

Установка выдала результат анализов через пятнадцать минут – все это время старший инспектор стоял с таким видом, словно его вызвали к воротам Ада. Я сравнил записи в обеих лентах и сказал:

– Это Сонная Лоза, никаких сомнений. Сильнодействующий психотропный эликсир. Вызывает состояние эйфорической покорности, подавляет волю и стирает кратковременную память. При точной дозировке жертва может двигаться и выполнять команды, но не осознает происходящее до конца. При передозировке – остановка дыхания и сердца. Смерть наступает быстро и безболезненно, на лице остается спокойное выражение, близкое к улыбке.

Теперь Грей смотрел на меня так, словно это над ним взошло солнышко в моем лице. Казалось, он готов броситься и жать мне руку, не в силах сдержать благодарность.

– Мандрагора, экстракт лунного цветка в качестве модификатора сознания, – продолжал я. – Фиксатор здесь яд змеиных жал, конкретно высушенных и перетертых жал королевской гадюки. В процессе приготовления фиксатор связывает летучие компоненты лунного цветка, но при нарушении технологии кристаллизуется. Вот откуда ваш фиолетовый осадок, старший инспектор.

Грей покачал головой.

– Даже не знаю, как вас благодарить, доктор Броуди. Наши лаборатории такое точно не раскопают.

– Вот именно, – согласился я. – И вам точно нужен не рыночный зельевар, который варит средства от прыщей и от чахотки в одном котле. У этого человека большая, хорошо оснащенная лаборатория, возможность купить редчайшие яды и колоссальный опыт в зельеварении. Сонную Лозу не так-то просто приготовить.

Грей вдруг сощурился и пристально посмотрел на меня так, словно прикидывал, как именно я варю это зелье. Если бы мог, я улыбнулся бы ему, вот только та улыбка, которая была у меня сейчас, привела бы старшего инспектора в клинику Бенделам, в комнату с мягкими стенами.

– Лаборатория примерно как у вас? – уточнил Грей с тем же прищуром.

Наверно, он решил, что уже нашел убийцу. Что это именно я одурманиваю несчастных, чтобы потом тешить плоть. Кто еще может так поступать, кроме чудовища?

– Примерно как у меня, – спокойно ответил я. – Обследуйте университетские лаборатории, отправьте запросы на оптовые склады, которые поставляют ингредиенты частным зельеварам. А еще лучше, найдите того, у кого есть постоянный доступ в парк короля Альберта.

– А что в этом парке? – немедленно спросил Грей.

– Зелье нестабильно, ему требуется особый катализатор – сок Fausi Fausi Gabrissae, плакучей ивы Габриса. Его надо собирать на рассвете, под полной луной. В нашем регионе плакучая ива Габриса растет только в парке короля Альберта. У меня есть несколько капель в коллекции, но это выставочный экземпляр. Для серийной работы недостаточно.

Я сделал паузу и добавил:

– Раз уж вы подозреваете меня, то представьте, насколько легко мне было потихоньку пробраться в парк и собрать там сок. Да меня увидел бы весь город!

Старший инспектор по-прежнему смотрел с подозрением, и я прекрасно его понимал. Трех девушек убил знаток ядов – вот он. У знатока есть лаборатория, дорогая и с хорошим оснащением – вот она. Этот знаток ядов монстр, а что на витрине, то и в магазине.

Зачем еще кого-то искать?

– Кто были эти девушки? – спросила Флоранс, с волнением глядя на старшего инспектора. Тень моей репутации зельевара легла и на нее, потому что старший инспектор уважительно ответил:

– Первая была белошвейкой. Вторая разносчица пирогов, третья поломойка.

– Понятно, – бросила Флоранс, и ее лицо потемнело. – Полиция ведь не очень охотно ищет тех, кто убивает таких девушек.

Старший инспектор нахмурился.

– Лин, я попросил бы…

– А что не так? Жертвы люди маленькие, незначительные, – Флоранс начинала распаляться все сильнее, словно все, сказанное Греем, затронуло что-то очень личное в глубине ее души. – Убили такую – так гулящая девка сама виновата!

– …отнестись к полиции с уважением!

– Всем плевать! Никто не будет искать убийцу с собаками, никто не предложит награду за поимку! – глаза Флоранс горели ледяным холодным огнем, и все в ней кричало: мне больно, больно, больно! и я слышал этот истошный крик. – И сейчас вы взялись за дело потому, что все утекло в газеты!

– Лин, вы кричите на офицера полиции…

– Да! Потому что все вы плевать хотели на людей без связей… ох…

Я извлек из-под мантии вторую руку, смочил ватку успокоительными каплями и быстрым движением провел перед лицом Флоранс. Она запнулась, охнула снова и всхлипнула.

– Лин Флоранс не хотела вас обидеть, старший инспектор, – миролюбиво сказал я. – Думаю, ее просто взволновал ваш рассказ. Флоранс, позовите Алекса, пожалуйста, и сварите мне кофе.

Девушка почти бегом бросилась к дверям, всхлипывая и проводя пальцами по лицу. Мне вдруг захотелось, чтобы она обернулась – но Флоранс не оборачивалась. Когда она вышла, я сжал в пальцах шнурок мантии и спросил:

– Я хочу убрать все подозрения, старший инспектор, так что давайте все уточним. На телах девушек были раны? Царапины, ссадины?

Грей посмотрел на меня и нахмурился, не понимая, к чему я веду.

– Нет, – наконец, ответил он. – Нет, ни одной.

– Взгляните на меня, – предложил я. – Взгляните и подумайте, во-первых, могу ли я надругаться над девицей, а во-вторых, сколько следов на ней останется?

И потянул за шнурок.

Алекс вошел как раз в тот момент, когда мантия упала на пол лаборатории, а старший инспектор Грей увидел меня, скажем так, во всем блеске очарования.

За годы службы он видел повешенных, зарезанных, утопленников, которые несколько недель провели в воде, бедолаг, которых переехал экипаж с грузом, но уж точно ничего близкого к моему облику.

У него были крепкие нервы – Грей качнулся, нервно сглотнул и дернул рукой так, словно хотел закрыться от меня. Я повел руками, с щелканьем выпрямив все суставы, качнулся и отполз чуть в сторону, давая старшему инспектору возможность рассмотреть меня, как следует.

Каждую складку влажной плоти. Каждую трещинку в броне.

– Боже правый, – выдохнул старший инспектор и снова дернул рукой.

– Он здесь совершенно не при чем. Подумайте сами, – предложил я. – Сколько царапин осталось бы на несчастных, реши я овладеть ими? Да и есть ли мне, чем это сделать? Смотрите внимательно, не стесняйтесь!

Алекс помог мне набросить мантию, и Грей устало провел ладонью по лбу. Его лицо обрело восковую бледность, как у мертвеца – но в отличие от многих других, кто меня видел, старший инспектор удержался на ногах и не потерял сознания.

– Я помогу вам найти убийцу, линде Грей, – сказал я. – Принесите мне завтра все, что ваши анатомы подготовят после изучения тел.