Мне хотелось кричать от восторга, честное слово!
По пути в уборную я даже на одной ножке запрыгала от счастья, как маленькая!
Потому что это и было счастье – Марго была такая большая и в то же время тихая и добрая, и у меня сердце замирало от одного взгляда на нее. А еще она позволила себя погладить и покормить, и слоновья шкура была такая теплая…
Доктор Броуди привел чудо, чтобы меня утешить. Кто бы еще так сделал?
Тщательно вымыв руки, я некоторое время смотрела в зеркало, вспоминая свой порыв. Мантия смялась, жуткое тело под ней было полно костей, выступов и бугров, все оно перекатывалось и переливалось, но жути во мне не было.
Ни капельки, ни чуточки. И доктор Броуди замер, потому что он совершенно точно не ожидал этого. Но и я не могла сделать ничего другого. Потому что мне было плохо, а Божье чудовище привел ко мне Марго…
Я приложила руки к щекам и сказала, глядя в свое отражение:
– Господи, если Ты меня слышишь, пожалуйста, пусть доктор Броуди встретит истинную любовь. Я не умею любить, Ты знаешь, но пусть найдется та девушка, которая его полюбит. Он ведь замечательный, Ты же видишь…
Ну кто еще привел бы мне слона? Слона! Помнится, именно о слоне я подумала, в первый раз увидев экипаж Божьего чудовища – и вот Марго стоит в саду, настоящее сбывшееся чудо.
Надо будет обязательно узнать, жива ли эта Дейла. И патлы ей повыдергать, и ничего она мне не сделает. А если и сделает, если превратит в такую же смесь сколопендры и червя, так даже лучше будет: мы с доктором Броуди станем двумя чудовищами и заживем на славу.
Но Грей, скотина! Он же наверняка узнал меня сразу же – потому и вел себя со мной, как последняя сволочь, потому что с падшей девкой так можно! И верно думал, что я-то его как раз не узнаю. Рожа-то у него поменялась…
Стоп. Дело ведь не только в роже. У людей есть множество мелких привычек и движений, и не обязательно кого-то опознавать по лицу.
Я вышла из уборной и прислонилась к стене. Мне нужно было вспомнить все то, что я так старательно выбрасывала из памяти – вернуть тот вечер, и кавалера в черно-красном домино, и карнавал, на который нам разрешили пойти после стольких уговоров.
Всем девушкам удалось славно повеселиться. Играла музыка, сверкали инструменты оркестра, все танцевали и радовались, ели горячую воздушную кукурузу и жареные каштаны – где еще искать добычу, как не в такой толпе?
Он был выше меня, выше и сильнее. И линна Строук была права – длинные руки, широкие плечи, узкая талия. И никакого слугу он не посылал, чтобы снять мерки – он переоделся в простое платье и приехал сам.
Ему не впервой.
Мною тогда овладело оцепенение и тяжелая вязкая покорность. Экипаж неторопливо куда-то катил, а мужчина в домино зажимал мне рот, чтобы я не кричала, и от его тонкой перчатки пахло мылом и дорогими духами. Было больно. Было так больно, что казалось, меня распиливают на части – он двигался резко, порывисто и грубо, а я смотрела на обшивку стен экипажа, дорогой темно-синий атлас, с вышивкой золотыми нитями, и эта роскошь была, словно гроб, в который меня положили и опускали в могилу.
Да, на таком экипаже не поедешь за мост королевы Катарины. Но можно оставить его дома, а самому добраться на обычном извозчике.
Господи…
Я сползла по стене и села на пол, вспоминая живую нежность и тепло хобота Марго в своей ладони. Доктор Броуди подарил мне настоящий талисман – теперь я могла думать о своем самом черном дне и почти не испытывать ужаса и боли.
Что еще? В экипаже пахло дорогими духами – и я, наверно, вспомню запах, если уловлю его еще раз. Но кто ж даст мне обнюхивать все столичные экипажи всех столичных богачей?
Потом он отстранился от меня, и по бедрам толчками расплескалась горячая жидкость. Несколько мгновений мужчина в домино тяжело дышал, и запах моей крови перебивал аромат духов. Потом он поправил маску, убрал руку от моего рта, и я в тот момент подумала: сейчас меня убьют.
Убьют и выбросят где-нибудь в реку.
Но экипаж остановился, и мужчина в домино просто вытолкнул меня на улицу.
Вот что интересно: почему он был так беспечен? На мне не написано, что я приютская девушка без родни – я могла бы быть, например, сестрой Грея, а он бы в таком случае город перевернул, но нашел виноватого.
Или же как раз было написано? Он выследил меня заранее, выбрал как раз потому, что за приютскую девушку некому заступиться? Возможно он бродил возле приюта, никем не замеченный, выслеживал и выбирал подходящую добычу?
Почему я не думала обо всем этом раньше? Потому что это не имело смысла. Меня заклеймили падшей, показывали пальцем, называя грешницей – видит Бог, этого хватало. И я убрала все воспоминания подальше и не собиралась их вынимать, потому что это ничем и никому не могло помочь.
Когда мужчина в домино убрал руку от моего рта, то перчатка сдвинулась, открыв запястье, и я увидела что-то причудливое, синее. Татуировка – но не такая, как у моряков. У нашего приютского сторожа была татуировка – грубое пятно, а рисунок на коже моего насильника был изящным, с тонкими линиями.
Что там было? Какие-то буквы? Руны?
В любом случае, надо немедленно об этом рассказать.
***
Вернувшись в лабораторию, я увидела доктора Броуди – он был окружен тремя сияющими колесами из мелких вспышек чистой энергии. Все это пульсировало, двигалось и дышало, и было наполнено такой удивительной чистотой, что я замерла, не в силах и слова сказать – на это чудо можно было только смотреть.
Колеса медленно двигались, вспышки загорались и гасли с каким-то чарующим ритмом. Вот белый огонь вспыхнул, и в колбу, что стояла на рабочем столе перед доктором Броуди, упала сверкающая капля. В колбе она обрела насыщенно-синий оттенок. К ней присоединилась вторая, и в лаборатории повеяло жасмином, словно рядом с доктором Броуди возник цветущий куст.
– Что это? – завороженно проговорила я.
– Реакция гветилена в соединении с Паром Дарвельтона, – ответил доктор Броуди. – Производит впечатление, правда?
– Еще бы! – восхищенно откликнулась я, подходя ближе. В колбу упало сразу несколько капель, и я заметила, что мантия доктора Броуди прожжена в нескольких местах, и он держится очень осторожно и напряженно, словно ему больно.
– Что случилось? – испугалась я.
– Ничего страшного, Флер, с гветиленом всегда так. Он очень сильно жжет и во время реакции выбрасывается в самых неожиданных местах, – ответил доктор Броуди. – Моя мантия пропитана особым составом, но иногда и этого недостаточно.
– Вам больно? – испугалась я еще сильнее и закрутила головой по сторонам, пытаясь понять, чем можно помочь Божьему чудовищу.
– Терпимо, я к этому уже привык.
Одно колесо внезапно лопнуло с веселым мелодичным звоном, следом к нему присоединилось второе, а затем третье выбросило огромный плевок белого света и растаяло. Ушел и запах жасмина. Доктор Броуди осторожно покачал колбу в ладонях и опустил ее в установку.
– Теперь гветилен будет вызревать пятнадцать часов, и получится замечательное зелье от направленной порчи в сердечной мышце, – с искренней гордостью произнес доктор Броуди, и я тотчас же спросила:
– А вы научите меня делать такое зелье?
– Обязательно научу, – пообещал доктор Броуди, стаскивая перчатку с человеческой руки, – но сейчас мне нужен Алекс, пока Пар Дарвельтона меня не прожег.
– Давайте я сделаю, – с готовностью заявила я, взяв из держателя пару чистых перчаток. – Что нужно, чем-то смазать?
Доктор Броуди замер, клюв его маски тяжко качнулся, словно Божье чудовище искренне смутился из-за моего предложения.
– Не хочу вас снова напугать, Флер, – наконец, произнес он, и я беспечно махнула рукой.
– Думаете, человек, который привел ко мне Марго, способен хоть как-то напугать? Не льстите себе, доктор Броуди, вы не чудовище. А вот про настоящее чудовище я кое-что вспомнила.
Несколько мгновений доктор Броуди стоял молча, словно никак не мог перестать удивляться – затем прошел к шкафам с ингредиентами и вынул большую банку с мазью.
– Это для вас, – произнес он. – Смажьте перчатки, как следует.
Я кивнула и открутила крышку – мазь была зеленоватого цвета и пахла болотом. Доктор Броуди снял с полки большой флакон темно-коричневого стекла и сказал:
– По четыре капли на каждый ожог. Флер, вы меня поражаете.
– Ничего такого я не делаю, – ответила я, густо размазывая мазь по перчаткам. – Просто хочу помочь вам. Вы ведь помогли мне.
Доктор Броуди потянул за шнурок, и мантия сползла, открывая голову и бугристое тело. На грубой броне я увидела пятно – казалось, кто-то ткнул доктора Броуди факелом. Броня сделалась светлее, пошла какими-то мелкими серыми чешуйками; я аккуратно капнула на пятно, отсчитав четыре капли, и чешуйки начали темнеть.
Не могу сказать наверняка, но мне казалось, что доктор Броуди напряжен, и ему точно было больно. Я перешла к второму пятну, и Божье чудовище вдруг содрогнулся и издал тонкий, едва уловимый свист.
– Больно? – испугалась я. – Господи, доктор Броуди, простите..!
– Больно, но вы тут не при чем, – ответил Божье чудовище очень напряженным тоном. – Со мной такое не в первый раз, Флер, не волнуйтесь.
Вот еще, как тут не волноваться? Меньше всего я хотела причинить боль человеку, который относился ко мне с таким теплом – лучше бы эти капли упали на меня!
Я нашла третье пятно, почти незаметное, и, стиснув челюсти, отсчитала на него капли – доктор Броуди снова издал тот звук, и одна из его пугающих конечностей принялась натягивать мантию. Я отошла в сторонку и принялась снимать перчатки.
– Спасибо, Флер, – прошелестело из-под мантии. – Вы очень помогли.
– Не за что, – улыбнулась я. – Ведь я ваша ассистентка, это моя работа.
Доктор Броуди привел мантию в порядок и сделал несколько шагов в сторону выхода из лаборатории.
– Соберите пока все книги вон там, их нужно отнести в библиотеку и расставить по местам, – распорядился он. – А потом расскажете, что вам удалось вспомнить.
Я кивнула, вдруг осознав, что ему было не просто больно из-за ожога и капель – доктор Броуди смутился! Из-за того, что я помогала ему, и снова видела без мантии, и видела слабым, а не сильным, и могла испугаться…
Ох, доктор Броуди. Ничего-то вы не понимаете.
Я прошла к столу и начала собирать книги. На каждой обложке был приклеен маленький ярлычок с указанием полки и места на полке – удобно, всегда знаешь, куда надо вернуть очередной старинный том. А книги, которые я собирала, были старинными – особенно одна, с полустертой золотой надписью “Великие зелья и великие зельевары”.
Я машинально открыла ее там, где была проложена картонная закладка, и прочла: “Сонная Лоза. История создания и особенности приготовления”.
Так. Так-так.
Я придвинула стул, села и начала читать.
***
Книга была не старинной, а просто затертой – прошла она через множество рук, прежде чем попала к доктору Броуди. Я уже успела узнать, что свои книги до такого страшного состояния он не доводил.
“Сонная Лоза – одно из самых тонких и редких зелий для подавления воли, – прочла я. – Есть все основания предполагать, что однажды оно будет признано незаконным и отменено во всех странах, но пока этотпсихотропный эликсир активно используется во многих странах. Сонная Лоза вызывает эйфорическую покорность, подавляет волю и стирает память”.
Стирает память, повторила я. Может, я многое забыла не потому, что хотела забыть, а из-за Сонной Лозы? И такой покорной была из-за нее же?
Но ведь я ничего не ела и не пила. Как быть с этим?
“В состав Сонной Лозы входит мандрагора, экстракт лунного цветка для управления сознанием, и яд высушенных и перетертых жал королевской гадюки как фиксатор для лунного цветка. Катализатором служит сок плакучей ивы Габриса, который придает зелью стабильность”.
Так, это мы уже знаем. Рецептик будет?
Я перевернула страницу и увидела гравюру – южная плантация, хлопок и черные рабы, которые с радостными лицами его собирали. Надсмотрщик стоял в стороне с довольным видом – ему не надо было работать плетью, несчастные невольники не ленились и трудились с радостью.
“В тех частях королевства, где еще процветает рабовладение, Сонную Лозу используют для сбора хлопка. Под ее воздействием рабы и не помышляют о побеге, они работают на плантациях с искренней радостью и поют счастливые песни. Нескольких капель Сонной Лозы на воротник платья или рубашки достаточно для покорности в течение целого дня”.
Перчатка! Вот где была Сонная Лоза! Мужчина в домино зажимал мне рот, и я невольно вдыхала зелье!
А почему он сам не попал под влияние эликсира? Наверно, есть какое-то средство, способное защитить от Сонной Лозы.
“Благотворительные фабрики лорда Эбенезера Эшфорда также используют Сонную Лозу для своих работниц, – прочла я и не сдержала изумленного возгласа. – Лорд Эбенезер с гордостью рассказывает о том, что зелье помогает несчастным девушкам забыть о всех бедах и горестях, которые им пришлось пережить”.
Я не выдержала и поднялась со стула – заходила по лаборатории туда-сюда. Лорд Эбенезер это какой-нибудь прадедушка нынешнего филантропа и благотворителя, который по-прежнему помогает несчастным женщинам устроиться в жизни.
Как сказал про них Грей, они готовы пойти под мост или кинуться с него. А тут благородный род много поколений помогает несчастным – дает угол в общежитии, работу и еду. И добавляет зелье, чтобы работницы не возмущались, не бунтовали и ничего не требовали!
Интересно, использует ли нынешний лорд Эшфорд Сонную Лозу? Или ему благодарны и без этого? А ведь какая хорошая картинка нарисована – много поколений благотворителей, которые просто помогают несчастным! А несчастные делают ткани и шьют одежду из хлопка, собранного другими несчастными, и Сонную Лозу капают им на воротники…
Мне сделалось жутко. Свет весеннего дня будто утратил радость и краски. Какая тут может быть радость, когда людей превращают в вещи и используют, как хотят?
Кто варит Сонную Лозу, какой великий зельевар? Я не верила, что девушка из аптеки могла создать такой эликсир – она всего лишь добывала ингредиенты и, возможно, даже не догадывалась, как их потом используют. Но сок плакучей ивы Габриса теперь так просто не достать, а прежний зельевар почему-то не смог работать – за дело взялась несчастная аптекарша, но не приготовила зелья правильно.
И ее убили.
Я снова села на стул, пытаясь успокоиться. Раз эта книга у доктора Броуди, значит, он прочел главу о Сонной Лозе и знает о предках лорда Эшфорда, которые использовали ее на фабриках. И еще смели гордиться, мерзавцы, и рассказывали, как помогают людям!
Раз Божье чудовище ничего об этом не говорил, значит, возможно, все это не имеет значения. Мало ли, что было в прошлом веке? Сонная Лоза считалась забытым зельем, пока не начали насиловать и убивать девушек.
Мне нужно успокоиться.
А еще мне нужно найти какую-нибудь работницу фабрики Эшфорда, бывшую работницу, которая смогла встать на ноги и начать жизнь заново. Найти и поговорить с ней.
***
Когда доктор Броуди вернулся в лабораторию, я без слов показала ему книгу, и он кивнул.
– Да, старое исследование. Научно-популярный труд на грани беллетристики, для развлечения скучающей публики, которая хочет прикоснуться к чему-то мудрому. Доктор Клаус был несколько истеричен в авторском подходе.
Я посмотрела на обложку: автор доктор Клаус Армстронг, под редакцией Невилла Коути.
– Предки лорда Эшфорда использовали Сонную Лозу на фабриках!
Божье чудовище вздохнул.
– В те времена ее не использовал только ленивый. Она считалась легким стимулятором и успокоительным, никакого вреда не приносила, а передозировок старались не допускать.
– Мерзавцы, – выдохнула я, и доктор Броуди понимающе кивнул.
– Около тридцати лет назад активно использовали пенненгиан, Драконью кровь, для облегчения токсикоза у беременных, – сообщил он. – Кому-то везло, но множество детей потом родилось с ужасными увечьями или душевнобольными. Пенненгиан запретили, Сонную Лозу запретили тоже.
– Мало ли что, – пробормотала я. – Запретили официально, а неофициально лорды Эшфорд и дальше ее использовали на своих фабриках. Они вообще платили своим работницам?
Под мантией что-то перекатилось, словно доктор Броуди пожал плечами, и я спросила:
– Как вы? Вам больно?
– Уже нет. Спасибо, что помогли, Флер, но давайте это будет в первый и последний раз. Я не хочу пугать вас или смущать.
Я улыбнулась и указала на книгу.
– Все это пугает меня намного больше. Знаете, я вспомнила кое-что. У того человека, который… в общем, у него была татуировка, вот здесь, – и указала на запястье. – Он был в перчатках и зажимал мне рот, потом перчатка сползла, и я увидела рисунок.
– Сможете вспомнить его? – живо осведомился доктор Броуди, и в его голосе прозвучала нескрываемая тревога, словно он искренне жалел о том, что мне пришлось вспомнить.
– Нет. Просто какие-то линии и завитки, да и видела я очень мало.
– Улика, – кивнул доктор Броуди и прошел к колбе с гветиленом. Зелье в ней обрело фиолетовый цвет, в нем плавали голубые блестки и изредка сверкало золото. Мне страшно захотелось сделать что-нибудь похожее. Что-то намного полезнее зелья от простуды. Доктор Броуди осторожно вытянул пробку, и в лаборатории повеяло тяжелым сильным запахом.
Я замерла, ловя полосу аромата. Так могли бы пахнуть какие-нибудь элитные духи – властью, могуществом, желанием заставить весь мир служить себе.
– Флер? – окликнул доктор Броуди, и я задумчиво поинтересовалась:
– А гветилен всегда так мощно пахнет?
– Нет, это расслоение одного из элементов, синдавана, – ответил Божье чудовище. – Кстати, иногда используется в парфюмерии, в духах и освежителях для дома.
Он сделал паузу и спросил:
– Флер, с вами точно все в порядке?
Я стояла, не зная, что ответить. Почему-то казалось, что в аромате проявляются металлические нотки моей крови и ужаса.
Это был тот самый запах. Господи, тот же самый.
– А этот синдаван не используют в экипажах? – спросила я. – Просто так пахло в том, где…
И не смогла договорить. Сделала несколько шагов, опустилась на стул – на меня вдруг навалилась вся та тяжесть, которая жила во мне с того страшного вечера. Сонная Лоза милосердно притупила мои воспоминания и сделала послушной куклой в чужих руках – но сегодня я узнала Грея, и увидела Марго, и столько всего случилось, что все замки в душе и разуме сломались, и двери распахнулись настежь.
Что-то в душе дрожало и никак не могло остановиться.
– Флер, – жуткая трехпалая рука доктора Броуди прикоснулась к моему плечу, но он, кажется, не заметил этого. Я прерывисто вздохнула, пытаясь совладать с волнением.
– Это все… Господи, это страшно тяжело, – выдохнула я. – Меня вообще никто не слушал. Мне даже плакать не позволяли – нечего реветь, сама во всем виновата. Он ведь не выбрал другую девушку, значит, это я вела себя так, что позволила. Он обратил на меня внимание потому, что я, я сама была распутницей, и он это понял…
– Флер, вы ни в чем не виноваты, – с непробиваемой уверенностью произнес доктор Броуди, и мне вдруг захотелось, чтобы он не убирал руку. Вот эту страшную многосуставчатую руку. – Лин Флоранс Весткотт, вы ни в чем не виноваты. Слышите меня?
Я кивнула. В воздухе таял запах синдавана, и наверняка множество дорогих экипажей в столице напитаны им. А меня бросили на кожаное сиденье…
– Слышу, доктор Броуди. Вы единственный, кто так сказал, – прошептала я, пытаясь справиться с бесконечным горем, которое сейчас поднималось волнами и захлестывало меня с головой. – Остальные считали иначе. Все говорили мне, что теперь ни один достойный человек не встанет рядом с такой грешницей. Что я замуж никогда не выйду, что от меня шарахаться надо, как от чумной!
Я помнила каждого, кто так сказал. Никогда не забыла бы ни одного лица – и кивала, соглашаясь, потому что спорить и сопротивляться было бесполезно. Однажды я попробовала, и стало только хуже.
– Это неправда, – резко ответил доктор Броуди и торопливо добавил так, словно сам боялся своих слов, но не мог не сказать их: – Если бы я был не я, а самый лучший, самый достойный человек, то сию же минуту просил бы руки вашей.
Я замерла так, будто Божье чудовище меня ударил. В ушах поднялся звон и стих, закружилась голова, и в животе разлился холод, и я машинально прижала к нему руку, не в силах поверить.
Невозможно. Просто невозможно.
Он правда это сказал? Он в самом деле готов жениться на такой, как я, на грешнице, или говорит это просто, чтобы утешить? Потому что мне было больно, очень больно, и доктор Броуди видел это и понимал.
Как же так? Это правда?
Я искала в его словах снисхождение или жалость, потому что в них можно было поверить. Их можно было принять, но в предложении доктора было совершенно другое чувство, и я не могла в него поверить, потому что никогда не встречала до этого.
– Вы и есть самый лучший, доктор Броуди, – сказала я, потому что надо было хоть о чем-то сейчас говорить, и пусть никакие слова не могли бы выразить всего, что переполняло сейчас душу. – Это я вас недостойна, и никогда не буду достойна. Но если тут может быть ответ, то я согласна.
***
Теперь уже доктор Броуди удивленно замер. Качнулась маска, сверкнули в прорезях глаза, словно он искренне не ожидал, что я приму его предложение.
Он привык считать себя чудовищем, а кто захочет связать с ним жизнь?
Но я-то видела настоящего монстра, и это точно был не доктор Броуди.
– Вот странно, Флер, вы сейчас решили задачу, которую я обдумывал сегодня, – признался доктор Броуди. – Кому я оставлю этот дом и счет в банке, когда меня не станет.
Я растерянно смотрела на него, не зная, как назвать все чувства, которые меня переполняли в эту минуту. Боль там была, и радость, и нежность…
– Не в этом дело, – сказала я, и Божье чудовище кивнул.
– И в этом тоже. Подумайте, как следует, Флер. Стоит ли вам приковывать себя к такому, как я?
Нет, он правда ничего не понимал.
– А вам связываться с такой, как я? – ответила я вопросом на вопрос и тотчас же добавила: – Это не отчаяние, нет. Доктор Броуди, вы самый лучший, самый добрый человек, которого я только встречала. Это вам надо думать, с кем вы связываетесь.
Он вздохнул. Прошел к одному из лабораторных шкафов, вынул большую бутылку из темно-зеленого стекла и два аккуратных стаканчика. Хлопнула пробка, полилось золотистое шипучее, наполняя воздух предвкушением веселья и праздника – доктор Броуди придвинул один стаканчик мне, и я растерянно взяла его.
– С доброй, смелой и умной девушкой, конечно, – ответил Божье чудовище. – Которая единственная видит во мне меня, а не мое уродство.
Я вспомнила настоящего урода в дорогом экипаже – он был намного страшнее несчастного доктора Броуди. Снять с него маску, домино – увидишь какого-нибудь светского льва, который улыбается, весело и небрежно, говорит о тонких и умных вещах и танцует с барышнями на балах, а они и понятия не имеют, на что он способен.
Шипучее оказалось холодным и сладковатым – я сделала глоток, и в голове снова зашумело.
– Доктор Броуди, мы обязательно должны узнать, где сейчас ведьма, – сказала я и добавила: – Ну та ведьма, которая вас прокляла.
Под мантией перекатилась плоть – доктор Броуди пожал плечами.
– Я не задавался этим вопросом, откровенно говоря. Мне хватило общения с ней до этого.
– Ну вот она отсидела в тюрьме, вышла. Живет ведь где-то, чем-то занимается, – я сделала еще один маленький глоток. – Я к тому, что она может приготовить какой-нибудь гадкий сюрприз для нас с вами. Узнает о свадьбе и взбесится.
Я бы точно взбесилась на ее месте. Потому что ведьма точно следила за жизнью доктора Броуди, и ей нравилось, как он живет – в огромном доме, в одиночестве, даже без человеческих слуг, которые не в силах выносить уродство хозяина. И ей очень нравилось, что у Божьего чудовища нет ни друзей, ни жены, ни вообще каких-то близких отношений.
И когда ведьма узнает о нашей свадьбе, то будет вне себя от злости. Потому что злыми чарами она превратила доктора Броуди в свою несчастную вещь – а теперь чары рухнули, потому что плевать я хотела, что он сколопендра.
Он привез слона в дом, чтобы меня утешить.
– Возможно, Дейла вообще умерла, – произнес доктор Броуди, и рука со стаканчиком нырнула под мантию. А я повторила имя – Дейла – резкое, как удар гонга.
Что, если бы Божье чудовище откликнулся на ее любовь? Кем бы он стал сейчас – исцелителем и спасителем, или подлинным монстром?
Лучше не думать об этом.
– Доктор Броуди, – сказала я, задумчиво крутя стаканчик в пальцах. – Вы серьезно? Вы не боитесь разрушить свою жизнь, связавшись со мной?
Божье чудовище усмехнулся.
– А вы? Вы могли бы скопить капитал, обучиться зельеварению и со временем уйти отсюда. Стать женой настоящего человека, хорошего человека, – ответил он, и я как-то вдруг даже не поняла – почувствовала, что доктор Броуди думал об этом и ему становилось не по себе.
– Нет, – твердо ответила я. – Нет, я ничего не боюсь.
– Вот и я не боюсь, – решительно ответил доктор Броуди. – Завтра утром съезжу за кольцами, во второй половине дня поедем в церковь, мне разрешают туда заходить после того, как я создал зелье для патриарха.
– А до этого не разрешали? – опасливо поинтересовалась я.
– Ну вы же меня видели. Конечно, меня не пускали в церковь, говорили, что я порождение ада, – доктор Броуди говорил вроде бы спокойно и небрежно, но за словами во весь рост поднималась его давняя боль. – Но потом у патриарха Жоакина случилась опухоль печени, я его вылечил, и церковь снова открыла для меня двери.
Он сделал паузу. Маска качнулась, глаза поднялись на меня, словно доктор Броуди хотел прочесть мои мысли. Я посмотрела ему в лицо – не в ту морду сколопендры, которую создали жестокие чары, а в настоящее человеческое лицо, живое и светлое, которое было у меня перед внутренним взглядом – и сказала:
– Договорились. Тогда утром я сделаю то, что нужно по лаборатории… кстати, что нужно? Какие бутылочки распределить по коробкам, какие коробки отправить?
– Пока никакие, – ответил доктор Броуди, и я уловила тепло далекой улыбки в его голосе. – Все зелья в процессе изготовления. Дайте руку, Флер.
Я послушно протянула ему правую руку – она легла на человеческую ладонь, и длинная сухая конечность с легким щелканьем ощупала мои пальцы. Мне почему-то показалось, что доктор Броуди хочет дополнительно пугнуть или смутить меня, и я невольно улыбнулась.
– Я не передумаю, даже не надейтесь, – заверила я и напомнила: – И у нас с вами сегодня еще второй урок зельеварения. Я должна самостоятельно приготовить то зелье от простуды.
– Я помню, – кивнул Божье чудовище. – Собирайте инструменты и ингредиенты, мойте руки и вперед!
И я звонко рассмеялась и вприпрыжку бросилась к рабочему столу.