Перед тем, как выйти в гостиную, я придержал Алекса и негромко отдал ему несколько распоряжений. Голем кивнул и отправился выполнять, а Флер ждала в дверях – пятна румянца постепенно покидали ее щеки, краснота уходила из глаз, и бедная моя ассистентка успокаивалась.

Нет, Грей точно заслужил этот удар соусником в голову.

Лонгвилл ждал меня, расположившись на диване, и выглядел невероятно довольным, но увидев Флер, он даже не улыбнулся, и взгляд остался спокойным, словно девушка его больше не интересовала.

Мне вспомнилась другая девушка, такая же светловолосая, которая вчера лежала на полу аптеки. Что же она сделала не так, раз ее хозяева решили расправиться с ней? Возможно, стала шантажировать – или где-то проболталась о крупном заказе или сотрудничестве.

Теперь убийце надо будет искать другого зельевара – и вот как раз тут он может проколоться.

– Добрый день, Шеймус, – я занял место в кресле, Флер встала рядом, и от нее так и веяло гневом и решительностью. Как, интересно, теперь будет вести себя старший инспектор? Появится ли еще в моем доме?

– Добрый день, Артур! – воскликнул Лонгвилл и нетерпеливо потер ладони. – Вы ведь уже слышали?

– О чем? – небрежно осведомился я.

– Госконтракт! Минздрав сбросил запрос на госконтракт! Им нужно зелье для лечения поджелудочной железы, много зелья, – Лонгвилл сделал паузу и уточнил: – Вы правда не слышали? Весь город говорит об этом!

– Я с головой ушел в частные заказы, – ответил я, и Лонгвилл понимающе кивнул. – Так что там за заказ?

– На двадцать миллионов крон, – отчеканил Лонгвилл. – Артур, дружище, представляете, какие это деньги?

Я представлял, конечно, у меня на счету было чуть меньше. Иногда я думал, кому именно все оставлю: какому-нибудь детскому приюту или университету?

Собственно говоря, у меня была своя методика лечения поджелудочной – я разработал ее девять лет назад, когда ко мне попала пациентка с запущенной некротической порчей поджелудочных протоков. Тогда консилиум при Первом королевском госпитале признал ее неизлечимо больной, и родственники привели женщину ко мне.

Как раз после этого случая я и получил свое прозвище.

Зелье получилось не самым простым – основой служило соединение медвежьей желчи со стабилизированным экстрактом gunda Benedictii, болотника Бенедикта, редкой болотной травы с горькими синими листьями, которую крестьяне издавна заваривали от всех болей в животе. Сложность была в том, что болотник Бенедикта содержал горькие алкалоиды, которые при неправильной дозировке могли перейти в яд, и потому порошок из него требовалось предварительно прожарить на малом огне в серебряном тигле ровно восемь минут – ни больше, ни меньше. После этого горечь делалась лечебной, а не смертельной.

Я, разумеется, не разглашал деталей технологии. Рецепт, конечно, был зарегистрирован в Королевской академии, но тонкостей там не указывалось – этику я нарушать не собирался, а значит, каждый, кто хотел добиться результата, должен был либо экспериментировать самостоятельно, либо обращаться ко мне.

Обращались чаще всего ко мне.

– Двадцать миллионов, – повторил я задумчиво.

– Именно! – Лонгвилл подался вперед с видом человека, который только что нашел на мостовой туго набитый кошелек. – Министерство здравоохранения хочет обеспечить зельем все провинциальные госпитали, а не только столичные. Это огромный объем. Более восьмидесяти тысяч флаконов, Артур, равными партиями в течение двух лет.

Я выдвинул манипулятор из складок мантии и задумчиво постучал им по подлокотнику кресла. Восемьдесят тысяч флаконов это совершенно другой разговор. Это промышленный масштаб – тут понадобится расширенный склад ингредиентов, дополнительные обогревательные установки, второй аналитический стол и самое главное, постоянный приток болотника Бенедикта, который поставляют только из Заболотья, из деревень, где эту траву еще собирают вручную по старинке.

– Я вот что подумал, – продолжал Лонгвилл. – Мы с вами вполне могли бы разделить этот контракт. У вас производственные мощности и ваш талант, у меня руки. Мы бы могли быть настоящими коллегами, а не конкурентами.

Я мысленно усмехнулся. При всех стараниях Лонгвилл никогда бы не стал мне конкурентом – не хватает именно что таланта, и все заказчики прекрасно это понимают. А я понимал, что это дивное явление и предложение сотрудничества – всего лишь попытка копать под меня.

Ему понадобилась моя лаборатория, надо же. Чтобы потом в ней нашли что-то очень занимательное, вроде нелегально ввезенного в королевство Огненного дыхания, или еще какой-нибудь занимательной дряни, которую Логвилл обязательно подкинет, сунув нос в мои шкафы.

Мы слишком разные, чтобы быть коллегами, а не конкурентами. Принципиально разными.

– И деньги, разумеется, играют роль. Пятнадцать миллионов солидная сумма, согласитесь.

Если бы у меня были брови, я бы сейчас вопросительно поднял одну. И посмотрел бы на Лонгвилла весьма выразительно.

– Почему пятнадцать?

– Я понимаю свой уровень рядом с вашим. Мне хватит и пяти.

– Видно, поэтому вы написали министру Коусворту? – поинтересовался я и процитировал Лонгвиллу его собственное послание: – “Создать Сонную Лозу может только гениальный зельевар, коим я, к сожалению, не являюсь. Я лишь скромный труженик, а в работе с таким сложным зельем нужна величайшая одаренность, и ею обладает лишь одно существо”.

Лонгвилл изменился в лице – видно, не ожидал, что министр покажет мне его послание. Флер издала негромкий звук, словно с трудом сдерживалась от желания сказать нашему незваному гостю пару ласковых слов, и я предупреждающе поднял вторую руку, приказывая ей молчать.

Милая моя ассистентка даже сделала шаг назад.

– Могли бы проявить уважение и не называть меня существом, – укоризненно произнес я, и Лонгвилл развел руками, словно задавал вопрос: а кем же я тогда себя считаю?

Человеком я себя считаю, и Флер это подтвердила. За одно это я бы достал ей не только слона, но и луну с неба.

Но Лонгвилл прав – прекрасная Дейла сделала меня существом. И это очень многое меняло.

– Контракт, Артур, – напомнил Лонгвилл. – Это не тот случай, который можно упускать, согласитесь! Если мы с вами сейчас не предложим министерству свои кандидатуры, нас ототрут в сторонку эти негодяи Бюше и Фабиан!

Тут он был прав. Бюше и Фабиан были из тех, кто не упустит ни своего, ни чужого. Бюше уже два года добивался права на крупные государственные заказы, у Фабиана были выгодные родственники со стороны супруги – беда только в том, что они не приготовят качественное зелье для поджелудочной. Лонгвилл снова прав – таланта не хватит.

Зато хватит наглости.

Интересно, почему же Коусворт не рассказал мне про госконтракт, когда мы встречались в министерстве? Не похоже, что забыл – он не из тех, кто забывает важные вещи. Возможно, он не делает на меня ставку, потому что теперь, с делом Сонной лозы и убитых девушек, не доверяет мне до конца. Считает, что я скоро окажусь за решеткой, и контракт все равно придется отдавать кому-то другому.

– Любезничаете с ними, а за глаза называете негодяями, – негромко, но очень отчетливо проговорила Флер. – Ну да вы много чего делаете за глаза, я уже заметила.

Все-таки не сдержалась! Я успел понять характер своей прелестной ассистентки – это она еще долго терпела.

И я не должен называть ее прелестной. А также очаровательной, хорошенькой и самой чудесной девушкой – потому что это все плохо кончится, нет сомнений. Я влюблюсь во Флоранс Весткотт, это неизбежно, и никто не найдет в этом добра.

Лонгвилл недовольно покосился на нее с видом человека, которому мешает надоедливая мошка, и перевел взгляд на меня.

– Так что скажете, Артур? Мое предложение выгодно для нас обоих. Я возьму на себя поставки болотника Бенедикта. У меня там связи, а вам не придется хлопотать самому.

– Ваши связи это случайно не Брайан Хартли? – поинтересовался я и, судя по выражению лица Лонгвилла, понял, что попал в точку. – Его услуги мне точно не нужны, он однажды привез партию заплесневелой травы под слоем нормальной. Первый и последний раз, когда я с ним общался. Теперь у меня свои поставщики и строгий личный контроль. Надеюсь, вы понимаете.

Лонгвилл одарил меня очень мрачным тяжелым взглядом.

– Ну вы же понимаете, Артур, что вас не утвердят, – сказал он. – Подадите заявку на контракт сами, его сразу же завернут. Эта Сонная лоза, обыски в вашей лаборатории…

– Понимаю, куда вы клоните, Шеймус, – кивнул я. – И все же подам заявку сам. Я расширю склад и дополнительно найму двух мастеров-зельеваров – будут работать строго под моим наблюдением.

Лонгвилл спустился с дивана – вид у него был обиженный и сердитый, как у ребенка, с которым не стали играть.

– Все-таки подумайте еще, Артур. Мое предложение в силе до завтра.

– Всего доброго, Шеймус.

Некоторое время мы с Флер молчали, а затем она спросила:

– Вы правда подадите заявку на контракт?

– Правда, – кивнул я. – И министр ее завернет. Потому что Лонгвилл прав, рядом со мной сейчас много проблем. И потому…

Я не договорил – снаружи донесся трубный рев, первобытный и дикий, и Флер испуганно охнула и вцепилась в подлокотник кресла. Глаза ее расширились, наполняясь совершенно детским восторгом.

– Что это? – изумленно спросила Флер. – Кто там?

– Слон, – улыбнулся я, и девушка восхищенно охнула и прижала руки к губам. – Вернее, слониха. Идите, Флер, взгляните на нее.

***

Я подошел к окну гостиной и встал так, чтобы меня было не видно снаружи. Ни к чему пугать животное, правда?

Старую цирковую слониху звали Марго, и она оказалась крупнее, чем я думал. Она замерла на дорожке и с достоинством протянула хобот к кусту сирени – он еще не начал зацветать, только освободил колпачки будущих кистей и листья, и Марго с достоинством отвернулась.

Флер вылетела на ступеньки и замерла. Охнула, восхищенно вскрикнула, а затем осторожно пошла к слонихе. Смотрители цирка в темно-синих куртках стояли рядом с Марго с видом людей, которых давно ничем не удивишь, даже заказом слона на дом, чтобы удивить барышню.

Боль души способна перебиться сильным впечатлением, и я надеялся, что Флер станет легче. Нам лучше иметь старшего инспектора Грея в союзниках, а не врагах.

Флер сделала несколько шагов к слонихе и замерла на секунды три или четыре, не больше, а затем шагнула еще, словно боялась спугнуть это чудо. Марго повела ушами, склонила голову, а потом снова потянулась к кусту, и один из смотрителей что-то негромко сказал ей.

Слониха убрала хобот.

Флер сделала еще один осторожный шаг, словно боялась двигаться слишком порывисто или громко, но все в ней сейчас звенело и пело, и хотело бежать и кричать, и сдерживаться было трудно. Я мысленно улыбнулся – такими хорошими они были сейчас, и девушка, и слониха.

– Мне пойти к ним, доктор Броуди? – поинтересовался Алекс, и я кивнул.

– Да, выйди на всякий случай.

Мне так хотелось выйти из дома самому, но я знал, что все испорчу. Марго испугается, чудесное впечатление рухнет.

Может, однажды я буду вот так со стороны смотреть, как Флер пойдет к церкви – в белоснежном платье, в пене и кружеве фаты, с букетом южных роз в руках, и рядом с ней пойдет человек, который по-настоящему достоин ее. Человек, который будет лучше, умнее, благороднее и добрее, чем я.

Смотритель снова что-то сказал. Флер кивнула и подошла к Марго совсем близко.

Медленно-медленно подняла руку.

Я замер, испугавшись, что сейчас что-то пойдет не так. Алекс и смотрители были рядом, а Марго была серьезным и опытным животным, но все равно меня охватило волнение. Успею ли я выбежать, сбрасывая мантию, чтобы отпугнуть слониху?

Ничего плохого не случилось – ни сейчас, ни потом.

Марго шевельнула ухом, тихо качнула хоботом и коснулась запястья Флер – едва-едва, осторожно, будто проверяя, стоит ли доверять этой девушке. Стоит, конечно, не сомневайтесь, дорогая слониха. Этой девушке можно доверить свою жизнь, и она будет биться за нее, как за собственную.

Флер создана была, чтобы сражаться и защищать.

Она засмеялась, и я понял, что запомню этот смех навсегда. Он лился, словно голос весеннего ручейка – веселый, вольный, живой. Хобот с тяжелым изяществом лег в ладонь Флер, потом Марго отстранилась и с величавой важностью поклонилась девушке. Подняла ногу, согнув в колене, опустила.

Мне до боли в груди стало жаль, что я сейчас не стою там с Флер. Я могу подарить ей чудо, но мы не разделим его до конца. Мы не погладим слониху вместе, и в церковь Флер однажды пойдет с другим человеком.

Она казалась такой маленькой рядом с громадным животным – хрупкая фигурка в синем платье возле серой горы среди зелени, солнца и цветов апреля. Второй смотритель достал из мешка гроздь бананов и, оторвав один, протянул Флер, предложив покормить слониху. Марго осторожно взяла банан из девичьей руки и отправила в рот – шевельнула ушами, махнула хвостом и, кажется, расслабилась.

Второй банан. Третий. Флер кормила Марго, и я жалел лишь о том, что не вижу сейчас ее лица. Когда слониха съела все бананы, Флер сделала несколько шагов в сторону и дотронулась до серого бока. Марго качнула головой, словно разрешая, и Флер погладила ее.

И еще раз. И снова.

Я отступил от окна.

То чувство, которое сейчас заполняло меня, жило в самой глубине души под уродливой броней – сейчас оно выходило, постепенно разливаясь, как тепло разливается по комнате.

Флер прожила в моем доме меньше месяца.

За это время она заступалась за меня, не сбежала без оглядки, когда я снял мантию, называла человеком без тени снисхождения или жалости, потому что не считала иначе, потому что уверена была, что это правда. Я запрещал себе думать о том, что может быть дальше.

Я прекрасно знал, чем закончится эта история. Флер не будет вечно жить в моем доме – у нее впереди другая жизнь и совсем другие люди. Настоящие люди, и она обязательно полюбит одного из них, без мантии, уродливых конечностей и нюхательной соли наготове.

Я хотел, чтобы она была счастлива – это было острее и проще любого желания, которое у меня оставалось. А то, что она будет счастлива без меня, уже не имело значения. Может, это и есть истинная любовь – желать другому счастья больше, чем себе?

Открылась дверь – Флер вернулась в дом. Ее лицо раскраснелось, глаза сверкали, по губам блуждала растерянная и светлая улыбка, которая не исчезла, когда девушка увидела меня.

В груди что-то снова сдвинулось с места.

– Доктор Броуди. Вы… – сказала Флер и осеклась.

– Это не я, – торопливо ответил я. – Это Марго, и мой знакомый директор цирка. Вам понравилось?

– Я… Как это может не понравиться? – Флер порывисто шагнула ко мне и казалось, что сейчас она не видит ни чудовища, ни мантии. – Это было чудо какое-то, доктор Броуди! Но Марго уже старенькая, а им еще возвращаться в цирк… Господи, спасибо вам! Как же вы…

Она стояла, опустив руки и глядя на меня, а потом сказала:

– Такого для меня никто бы не сделал.

Мне сделалось очень горько. Милая моя девочка, ты обязательно встретишь человека, который сделает намного больше, чтобы ты улыбалась. Настоящего человека, а не монстра.

А Флер вдруг бросилась ко мне и обняла, едва не сбросив мою маску и, наверно, всем сердцем боясь этого своего порыва. Но сердце и вело ее эти несколько мгновений, пока она обнимала меня – потом Флер отстранилась и прошептала:

– Спасибо.

– У нас сегодня еще много работы, – сказал я, торопясь отодвинуть все это, пока не стало слишком больно – и сверкающие глаза Флер, и ее улыбку. – Помните первое правило зельевара?

– Чистые руки, – кивнула Флер, и глаза ее сияли счастьем. – Я помню, доктор Броуди. Конечно. Спасибо, спасибо вам! Спасибо!

И она почти вприпрыжку бросилась мыть руки, смеясь на бегу – живая, нежная, переполненная жизнью и счастьем.

Я снова подошел к окну – Алекс провожал к воротам Марго и ее смотрителей. Небо было нежно-голубое, той глубины, которая бывает только в апреле, когда все мы ближе всего к Богу и раю.

Когда хочешь кого-то поддержать, это иногда получается с болью.

Я давно это знал и уже успел привыкнуть.

Почти успел.