Я оборвала мысль так резко, будто сама ударила себя по лицу.

Нет.

Поздно.

Мне больше нельзя было искать в этом надежду. Надежда — это яд. Медленный, сладкий, она убивает быстрее, чем боль.

Миранда могла возвращаться по любой причине. Могла испугаться скандала. А может, Элерса не было дома, когда она уехала. И теперь она старается успеть к его приезду? Она могла просто понять, что герцог не собирается бросаться к ее ногам в ту же секунду. Могла нарочно дразнить герцога. Могла всё что угодно.

Это уже не имело значения.

Если она увидит меня, всё будет кончено.

Она узнает.

Конечно узнает. Она всегда умела узнавать — людей, настроения, возможности. Она видела мир насквозь, как стекло, и знала, куда нажать, чтобы оно треснуло.

Меня может увидеть кучер. И проболтаться кому-нибудь, что я жива. И тогда весь спектакль со смертью будет напрасным.

“Что знает кучер, знает весь город!” — повторял отец, требуя, чтобы в карете мы говорили тихо.

Если кучер проболтается, меня вернут.

К Олвинду. К голубому шелку. К жемчугу. К роли ширмы, которую мне отвели без моего согласия.

Нет.

Лучше лес. Лучше ночь. Лучше что угодно.

Я шагнула в заросли.

Ветки хлестнули по лицу — холодные, мокрые, живые. Одна зацепилась за волосы, больно дернула, и я едва не вскрикнула, но вовремя зажала губы зубами. Вкус крови из разбитой губы наполнил рот.

Карета была уже близко.

Я слышала, как фыркают лошади — глубоко, тяжело, с тем характерным звуком, с которым большие животные выражают недовольство. Как скрипит упряжь — кожа, металл, дерево, всё вместе, создавая тот звук, который я слышала сотни раз в детстве, когда отец возвращался из города. Как колеса давят мелкие камни на дороге — глухо, ритмично, неумолимо.

Я пятилась глубже, стараясь не ломать ветки. Юбка цеплялась за колючки, и я чувствовала, как ткань рвется, как нити расползаются, но не обращала внимания. В темноте я почти ничего не видела. Только черные стволы, мокрые листья, неровные пятна мха под ногами.

Еще шаг.

Еще.

Я должна была уйти достаточно далеко, чтобы магический фонарь не выхватил меня из темноты.

Я отступила еще шаг назад, зная, что у сестры привычка смотреть в окно.

Земля под ногой была мягкой, пружинистой — мох, перепревшие листья, что-то еще, во что превращается лесной покров за сотни лет. Я чувствовала, как подошва башмака проваливается, как пальцы ноги сжимаются, цепляясь за опору.

И в этот миг что-то хрустнуло.

Негромко. Короткий, сухой звук — как будто я наступила на сухую ветку.

А потом ногу сомкнуло.

Не ударило. Не дернуло. Именно сомкнуло — быстро, жадно, с тем равнодушным усилием, с каким захлопывается пасть.

Стальные челюсти встретились вокруг моей лодыжки, и я почувствовала, как ботинок для верховой езды— толстая кожа, двойная подошва — сжался, словно бумага.

Рот открылся сам собой. Но воздух не вошел. Он застрял где-то посередине, между глотком и криком, и я поняла, что забыла, как дышать. Тело просто отключило эту функцию, как отключают свет в комнате, где больше нечего делать.

Боль пришла не сразу.

Сначала было онемение. Странное, почти приятное — как будто ногу отлежали, как бывает, когда долго сидишь в неудобной позе. Я даже подумала: ничего, сейчас пройдет.

Потом онемение лопнуло.

Боль хлынула так, как хлещет вода из прорванной плотины: мгновенно, с ревом, снося все на своем пути. От щиколотки вверх — в колено, в бедро, в пах, в живот. Я почувствовала, как она поднимается по позвоночнику, как добирается до основания черепа.

Я опустила взгляд.

В лунном пятне — узком, кривом, пробившемся сквозь переплетение ветвей — блестело железо. Черное, матовое, с зубьями, которые входили в кожу там, где сапог не выдержал. Я видела, как один из них вошел в кожу над косточкой, как мох вокруг потемнел, впитывая то, что должно было быть моей кровью.

Я не почувствовала, как упала.

Колено ударилось о землю — глухо, тяжело, но это была другая боль, маленькая, почти домашняя по сравнению с той, что разрывала ногу. Я схватилась руками за землю, пальцы впились в прелые листья, в сырую землю, в холодные камни.

Где-то очень далеко, за стеной боли, я услышала скрип кареты.

Карета снизила скорость. Дорога здесь была неровной, поэтому она шла медленно. Лошади фыркали — близко, совсем близко, может быть, в двадцати шагах от меня. Кучер что-то пробормотал — я не разобрала слов, только интонацию: усталую, равнодушную, ту, с какой люди говорят сами с собой в долгой дороге.

Я прикусила ладонь.

Зубы вошли в кожу, я почувствовала металлический вкус, но сейчас я думала только о том, чтобы не закричать.