Я шла по дороге, пока лес вокруг не стал казаться одинаковым.

Деревья тянулись с обеих сторон темными, неровными стенами — корявые дубы с облезшей корой, тонкие березы, чьи стволы в лунном свете казались костями. Ветки переплетались над головой, закрывая небо, и иногда между ними прорывался слабый свет луны, ложился на землю бледными пятнами и тут же исчезал, стоило облакам снова сойтись.

Я уже не знала, сколько прошла.

Час? Два? Больше?

Время потеряло смысл. Осталось только движение — шаг за шагом. Бездумное. Механическое.

Сначала меня держала злость.

Она шла рядом, почти поддерживала под локоть, шепча: «Быстрее. Дальше. Ещё немного. Ещё один поворот. Ещё один холм. Ещё одна тень между деревьями!»

Злость была горячей, острой, она жгла в груди, как глоток крепкого вина, и я цеплялась за нее, как за веревку над пропастью.

Но злость уходила.

Медленно, по капле, как вода из треснувшего кувшина. Сначала на дне оставалось еще что-то — искры, вспышки, образы. Голубое платье. Жемчуг. Его рука на ее плече. Каждое воспоминание обжигало, и я шла быстрее, пытаясь убежать от боли.

А потом и это кончилось.

Осталась только дорога. И усталость — тяжелая, липкая, как мокрая глина на ботинках. Рука ныла под повязкой.

Ткань прилипла к коже, и каждый раз, когда я делала шаг, я потела, чувствуя, как меня пробирает холодок.

Но это была хорошая боль.

Полезная.

Она напоминала, что я еще жива. Что тело еще работает. Что кровь еще течет по жилам, хоть и не так быстро, как раньше.

Герцогиня Арундел умерла в лесу.

А я шла дальше.

Я повторяла это про себя, как молитву. Как заклинание, которое должно было удержать меня от падения. Пока я шла, в голове мелькали другие варианты. И ни один не годился. Уехать к родителям? Ни за что! Сделать вид, что все в порядке, а потом взять карету и уехать? Я рассматривала и этот вариант. Но беда была в том, что неделю, а то и месяц мне пришлось бы играть роль, терпеть это унижение в каждом взгляде. Я бы не выдержала! И неизвестно, подвернулась бы эта возможность или нет. Может быть, Олвинд, зная мою гордость, почувствует мои планы и вообще запретит мне покидать поместье. Усилит контроль за мной. Слуги будут следить за каждым моим шагом.

Нет… Это тоже не вариант.

Я убеждалась в том, что все сделала правильно. Клетка не успела захлопнуться, а герцогиня уже умерла. Тем более, что легко будет поверить в то, что я вся на эмоциях, в слезах, с обидой и раненой гордостью схватила коня и ускакала в лес, где совершенно случайно нашла свою смерть. Пусть считает, что я, как и любая женщина, склонна к необдуманным поступкам.

Я мотнула головой, требуя прекратить думать о прошлом. Пора думать о будущем.

Ирьяна исчезла.

К утру я стану кем-нибудь другой.

Мисс Линден?

Нет. Слишком явно. Отец сразу вспомнил бы мистера Крофта — толстого румяного господина, который ел марципановые пирожные и смеялся так, что дрожали хрустальные подвески на люстре. Мертвеца, который воскрес под другим именем. Я не хотела быть мертвецом. Я хотела быть живой. Хоть как-нибудь. Хоть кем-нибудь.

Мисс Смит?

Слишком просто. Но в простоте была защита. Никто не ищет женщину по фамилии, которую носит половина прислуги в столице. Мисс Смит — это тень. Это никто. Это женщина, которую можно встретить на рынке, в лавке, в храме всех богов, и не запомнить. Не заметить. Не узнать.

Мисс Смит.

Я почти улыбнулась.

Мисс Смит снимет комнату. Маленькую, на чердаке, где потолок скошен и по углам пахнет пылью и старым деревом. Она будет платить вовремя, соблюдать чистоту и не будет шуметь по ночам.

Мисс Смит найдет работу. Экономкой. Или гувернанткой. Или помощницей в лавке. Она будет вставать затемно, пить горький чай, считать чужое белье, проверять счета за свечи, ругаться с мясниками, торговаться за муку, следить, чтобы горничные не пересыпали сахар в карманы.

Мисс Смит накопит нужную сумму.

Потом откроет лавку.

Маленькую.

С кружевом.

Я даже увидела ее — узкую витрину, деревянную вывеску, свернутые рулоны белого, кремового, черного кружева. Женщины будут заходить, трогать пальцами узоры, вздыхать, просить отрезать чуть меньше, потому что денег не хватает. Я буду улыбаться и говорить:

— Тогда возьмите вот это. Оно дешевле, но на воротнике будет смотреться почти так же прекрасно. Никто не заметит разницы, я вас уверяю! Почти дорого!

Почти.

Вся моя жизнь теперь была этим словом. Почти невеста. Почти жена. Почти любимая.

Я споткнулась о корень и едва не упала. Колено ударилось о землю — глухо, тяжело, но боль была далекой, как будто происходила не со мной. Пришлось остановиться. Я уперлась здоровой рукой в ствол дерева — кора была шершавой, холодной, влажной от росы.

Дыхание вырывалось неровно. В груди жгло, словно я наглоталась дыма. Платье цеплялось за кусты, тяжелое, мокрое. Волосы растрепались, прилипли к вискам, к шее, и я чувствовала, как они тянут кожу головы, как каждая прядь напоминает о том, что было.

Я подняла здоровую руку и с трудом убрала прядь с лица. Пальцы дрожали.

— Ничего, — прошептала я. Голос получился хриплым, чужим. — Ещё немного.

Я не знала, сколько именно — немного.

До столицы было далеко. Очень далеко. Я не знала, как далеко. Никогда не считала лиги. Отец говорил, что расстояние — это не цифры, а время. Сколько дней нужно, чтобы доехать. Сколько ночей. Сколько смен лошадей. Потому что время — это деньги.

Но дорога куда-то вела. Все дороги куда-то ведут. Отец говорил, что главное в дороге — не перепутать направление и не паниковать, если не видишь конца. Паника — это роскошь, которую не могут себе позволить те, у кого нет денег на карту.

Я не паниковала.

Я просто шла.

И вдруг услышала звук.

Сначала слабый. Далекий. Такой, что я решила: показалось. Ветер в ветвях. Треск сучка под лапой зверя. Что-то еще, что лес шепчет ночью, когда все живое прячется, а все мертвое проступает наружу.

Потом звук повторился.

Ровный перестук копыт. И скрип колес — тяжелый, размеренный, с тем характерным звуком, с каким движется карета по неровной дороге.

Я замерла.

Внутри что-то сжалось — резко, болезненно, как кулак, который медленно выдавливает воздух из легких.

Карета.

Ночью.

На этой дороге.

Я резко обернулась.

Между деревьями, далеко позади, мелькнул огонек фонаря. Желтое пятно, тусклое, живое, оно качнулось, исчезло за изгибом дороги и снова появилось — ближе. Потом еще один огонек. И еще.

Нет.

Только не сейчас.

Я судорожно огляделась, понимая, что нужно спрятаться. Если меня увидят на дороге — всё кончено. А вдруг это погоня? Вдруг герцог не стал ждать утра и решил проверить? И теперь бросился в погоню?

Я отступила к краю дороги, но не сразу бросилась в кусты. Что-то заставило меня остаться еще на мгновение. Может быть, глупая надежда, что это и правда Олвинд. Что он действительно ищет. Что я и правда что-то значу для него, раз он велел разыскать меня.

Карета приближалась.

Теперь я различала темный корпус — лакированный, черный, с бронзовыми ручками, которые тускло блестели в свете фонарей. Блеск мокрой от росы дверцы. Силуэт кучера на козлах — темный, неподвижный, как статуя.

Фонарь качнулся.

Свет скользнул по гербу на дверце.

Чаша. Птица.

Я перестала дышать. Это был герб графа Эмери.

Миранда возвращалась к мужу.

Интересно, почему она не осталась? Почему она летит домой на ночь глядя, да так, словно за ней гонятся чудовища из старых сказок? Может, Олвинд…