Я попробовала отдернуть ногу.

Бесполезно. Пружина была тугая, упругая, сделанная для того, чтобы держать не белку и не лису. Такой капкан ставят на зверя, который весит больше, чем я. На кабана. На волка. На того, кто будет рваться и выть, пока не упадёт без сил.

Я рванула ещё раз — сильнее, с отчаянием, и зубья вошли глубже.

На этот раз я не выдержала боли, закричала. Так громко и так пронзительно, как только могла.

И если они меня сейчас увидят — всё закончится.

Меня вернут.

К Олвинду. К его дому. К его жалости, которая оказалась любовью к другой женщине.

Я зажмурилась.

Нет.

Но боль была такой, что становилось трудно думать. Я попыталась сосредоточиться — на чём угодно, только не на ноге. На дыхании. На том, как холодный воздух входит в лёгкие и выходит обратно. На том, как где-то далеко ухнула сова. На том, как под сапогом хлюпает мокрая земля.

Бесполезно.

Боль была больше всего остального. Она заполняла собой весь мир — и лес, и небо, и карету, и Миранду, и Олвинда, и меня саму. Я была теперь не женщиной, не герцогиней, не беглянкой. Я была ногой в капкане.

И внутри что-то треснуло.

Не гордость. Гордость я потеряла ещё в том доме, когда плакала над жемчугом. Не обида. Обида сгорела в кабинете, когда я услышала её смех.

К чёрту гордость. К чёрту побег. К чёрту всё.

Я не хочу умирать здесь. В кустах. В капкане, который поставили не для людей. С грязью на щеке и кровью в сапоге.

Я глубоко вдохнула — так глубоко, как только могла, пока рёбра не хрустнули от усилия, — и закричала:

— Томас! Томас! Останови карету!

Я знала имя кучера Элерса. Мы часто ездили вместе, поэтому я знала, что его зовут Томас.

Я прислушалась и услышала, что карета дёрнулась и остановилась. Лошади всхрапнули — тревожно, коротко, как всхрапывают животные, когда чуют беду. Колёса скрипнули, оседая на рессорах.

Свет фонаря замер между деревьями.

— Томас! — закричала я снова, уже почти срывая голос. Голос получился чужим — хриплым, надломленным, с ноткой, которой я у себя никогда не слышала. — Томас! Это я!

Несколько секунд стояла тишина.

Потом донёсся голос кучера — удивлённый, сонный, с той интонацией, с какой говорят люди, которым показалось, а они не уверены:

— Мне… показалось, кто-то кричал моё имя.

И сразу — другой голос. Раздражённый, бархатистый, с лёгкой хрипотцой, которую я узнала бы из тысячи.

— Ты чего остановился посреди леса?

Миранда.

Сердце — глупое, предательское сердце — сжалось так, что стало трудно дышать. Я прижала ладонь к груди, но это не помогло. Оно и не должно было помочь.

— Госпожа… Мне правда показалось… — оправдывался Томас.

— И что?! Поезжай!

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Тонкая нить, которая ещё держала меня на плаву, — та самая, что шептала: «Потерпи. Ещё немного. Ты почти дошла».

Нет. Только не это. Я понимала, какое это унижение — просить о помощи сестру. Но вряд ли герцог ждет еще любовниц! Так что это мой последний шанс. Быть может, за это я буду презирать себя до конца своих дней, но лучше бы они наступили нескоро!

Я набрала в грудь воздух — столько, сколько влезло, пока рёбра не начали протестовать, — и закричала так громко, как только могла:

— Миранда! Миранда! Помоги мне!

Тишина.

Казалось, даже лес замер. Сова перестала ухать. Ветер перестал шевелить ветви. Где-то в траве перестало шуршать что-то мелкое. Всё затихло, словно слушало.

Потом хлопнула дверца кареты.

Я увидела в свете фонаря между деревьями, как с козел спрыгнул Томас. Он поднял фонарь повыше, и свет заплясал между ветвей, выхватывая из темноты куски дороги, куски деревьев, куски меня — ту, что сидела в кустах, с разорванным платьем и кровью на ноге.

— Кто здесь?..

Он сделал несколько шагов в заросли. Потом ещё один.

И вдруг остановился.

Фонарь дрогнул в его руке — я видела, как свет запрыгал по его лицу, по его широко раскрытым глазам, по его рту, который приоткрылся, но не мог выдавить ни слова.

— Мисс Ирьяна?!

На его лице отразился такой ужас, что мне стало почти смешно. Не от радости. От того, что я увидела: он испугался не за себя. Он испугался за меня. За то, что увидел.

— О, боги… Мисс… Как вы?..

Его взгляд опустился ниже — на мою ногу, на сталь, на кровь, которая уже пропитала подол порванного платья, — и он резко втянул воздух. Звук был коротким, хриплым, как у человека, которому ударили под дых.

— Да вы же…

Он обернулся — резко, так резко, что фонарь качнулся и бросил на деревья длинные, пляшущие тени.

— Госпожа Миранда! Здесь ваша сестра!

Из-за деревьев показался силуэт.

Она не спешила.

Шла медленно, приподнимая подол платья, чтобы не испачкать его о мокрую траву. Каждый её шаг был рассчитан. Каждый. Она шла так, словно гуляла по парку, а не по ночному лесу, где её сестра сидит в капкане.

— Быть такого не может, — бросила она ещё издалека. Голос был недовольным. Усталым и жутко раздражённым. Как у женщины, которую разбудили ради пустяка.

Она подошла ближе.

Свет фонаря лёг на её лицо — на идеально уложенные локоны, на тонкую нить жемчуга на шее, на губы, которые были чуть приоткрыты, но не от ужаса, а от скуки.

Наши взгляды встретились.

Я протянула к ней руку.

— Пожалуйста…

Слово вышло тихим. Тихим настолько, что я сама его почти не услышала. Но она услышала. Я видела, как её ресницы дрогнули — совсем чуть-чуть, на долю секунды. Но тут же всё вернулось на место. Холодность. Расчёт. Та самая маска, которую она носила лучше, чем любое платье.

Она молча смотрела на меня сверху вниз. Как тогда, на свадьбе.

Потом её взгляд скользнул — медленно, оценивающе, как смотрят на бракованный товар на складе, — по разорванному голубому платью, по крови, которая уже начала засыхать на сапоге, по капкану, по моей ноге, которая больше не принадлежала мне.

— Из-за тебя я порвала платье, сестричка-истеричка, — тихо произнесла она и недовольно посмотрела на свой подол.

Я смотрела на неё и не могла понять — смеяться или плакать. Смех подступал к горлу — горький, надломленный, почти истерический. Я сидела в капкане, с разорванной ногой, в лесу, в который сбежала, чтобы умереть для них всех, — а она жаловалась на платье.

На платье.

Я тихо рассмеялась. Звук получился плохой — хриплый, надломленный, больше похожий на кашель, чем на смех. Но я всё равно смеялась. Потому что это было смешно. Потому что во всей этой сцене не было ничего, кроме смеха.

Томас будто только сейчас опомнился.

Он присел возле меня — осторожно, так осторожно, словно боялся, что я рассыплется от одного неловкого движения, — и резко втянул воздух.

— Боги… Мисс Ирьяна, держитесь….

Он поднял фонарь повыше. Свет упал на капкан — на сталь, на зубья, на пружину, которая была такой тугой, что я боялась лишний раз пошевелиться.

— Да тут капкан!

Он провёл рукой по пружине — осторожно, почти благоговейно, как трогают вещь, которая может укусить, — и побледнел. Я видела, как кровь отливает от его лица, как под кожей проступают голубые прожилки на висках.

— Такие капканы запрещены… — пробормотал он. — Тем более на землях герцога! Это же браконьерский…

Он быстро поднялся — так быстро, что фонарь качнулся и бросил на деревья пляшущие тени.

— Госпожа, подержите фонарь! Я сбегаю за ломом. Иначе нам его не разжать! Мы сейчас освободим мисс Ирьяну… Постойте здесь, или вернитесь в карету…

Миранда резко повернулась в сторону Томаса.

— Стой на месте, Томас Дейл!

Томас опешил, глядя на хозяйку.

— Но ей нужно помочь! — выдохнул Томас, а я видела, как у него тряслись руки.

И тут на губах Миранды появилась улыбка.

— Помочь, говоришь? А зачем?