Я испачкала ткань кровью. Сначала осторожно. Капля за каплей. Потом сильнее. Я сжала рану, и кровь хлынула быстрее, заливая шелк. Голубой цвет стал темнее. Мокрее. Тяжелее.

Потом осторожно зацепила лоскут за колючую ветку. Будто он сорвался во время борьбы. Будто она пыталась вырваться. Будто кто-то схватил ее за подол и не отпустил.

Теперь. Теперь последнее.

Кровь продолжала стекать по руке. Теплая. Липкая. Она уже начала засыхать, стягивая кожу, и я поморщилась — не от боли, а от этого ощущения того, что мое собственное тело стало разменной монетой в брачных играх.

Если ничего не сделать, далеко не уйду. А нужно уйти далеко. Очень далеко. В столицу. В чужой город. В чужую жизнь. Где никто не знает моего лица, никто не вспомнит моего имени, никто не видел, как я сидела у алтаря с вином на белом платье и с красной полосой от пощечины на щеке.

Пришлось разорвать нижнюю юбку.

Ткань была тонкой. Белой. Она рвалась легче, чем платье. Полосы получились неровными. Кривыми. Я туго перебинтовала руку. Сначала один слой. Потом второй. Потом третий. Кровь проступила сквозь ткань, но постепенно перестала течь.

Я облегченно выдохнула.

Отец учил меня: «Если хочешь, чтобы тебе поверили, оставь достаточно улик. Но не слишком много. Иначе заподозрят обман».

Я усмехнулась. Криво. Одними уголками рта.

Значит, я хорошо его слушала.

Я подняла голову.

Передо мной стояла Счастливица.

Она смотрела на меня своими большими темными глазами. Ждала.

— Домой... — тихо сказала я.

Лошадь даже не шелохнулась.

— Иди домой, — повторила я, глядя на нее.

Она сделала шаг ко мне. Коснулась губами моего плеча. Бархатные. Теплые. Влажные.

И тут у меня прорвались слезы. Я улыбнулась сквозь них.

— Глупенькая... Не понимаешь... Я не могу взять тебя с собой… Тебя узнают… А продать тебя у меня рука не поднимется. И еще неизвестно, какой хозяин попадется… Так что лучше домой…

Я легонько хлопнула ее поводьями по шее.

— Домой.

Она снова не ушла. Только тихо фыркнула. Потерлась мордой о мою руку — ту самую, где рана, и я вздрогнула от боли, но не отстранилась.

Я почувствовала, как снова начинает щипать глаза.

— Не заставляй меня... Пожалуйста… — прошептала я, давясь слезами.

Я уже почти плакала.

Пришлось хлопнуть сильнее.

Счастливица испуганно вскинула голову. Отступила. Еще раз посмотрела на меня — долго, внимательно, словно пытаясь запомнить мое лицо, словно понимая, что видит меня в последний раз.

И только тогда медленно развернулась.

Сначала пошла шагом. Потом рысью. А потом исчезла между деревьями, и я слышала, как удаляется стук ее копыт, как он становится тише, глуше, как он растворяется в ночной тишине, пока не остался только шум ветра в верхушках деревьев и мое собственное дыхание — сбивчивое, неровное, живое.

Я осталась одна.

Совсем одна.

Без дома. Без семьи. Без мужа. Без имени.

Ветер шевельнул волосы, по спине пробежали мурашки. Я расправила плечи и сделала первый шаг.

В эту ночь герцогиня Арундел осталась лежать в лесу. Ее съедят дикие звери, похитят и убьют разбойники, утащат к себе в логово лесные духи. Пусть герцог придумает сам. Это все, что я ему оставляю.

Мне предстояло научиться жить заново. Поэтому я молча уходила все глубже в темноту старой дороги.