Я не оглянулась сразу. Боялась, что если хоть на мгновение увижу удаляющиеся окна — те самые, за одним из которых он сейчас, возможно, сидит в своем кабинете и сжимает в руке смятое письмо Миранды, — сердце дрогнет, захочется поверить в невозможное, что сейчас меня догонят, что Олвинд скажет, что произошла чудовищная ошибка, что он все понял, что он любит меня, а не ее.

Нет.

Ошибкой была вся моя жизнь. Не этот последний поворот. Не эта ночь. Не то, что я сейчас сделаю.

Только когда дом окончательно скрылся за деревьями, когда последние очертания его стен растворились в густой темноте, я расслабилась.

Сейчас нужно заехать подальше или… не стоит? Лошадке придется возвращаться одной. А вдруг на нее нападут дикие звери?

Я проехала достаточно, а потом осторожно натянула поводья.

— Здесь... — прошептала я.

Счастливица остановилась послушно. Она знала этот лес. Видимо, она часто бывала здесь с Олвиндом, и копыта ее уверенно находили опору среди корней, проросших сквозь тропу.

Ночь была тихой. Настолько тихой, что я слышала собственное дыхание — сбивчивое, неровное — и редкое потрескивание веток где-то далеко в чаще, и как где-то совсем рядом, под самым моим седлом, шуршит сухая листва, потревоженная легким дыханием ветра.

Я медленно сползла с лошади.

Без его рук получилось куда хуже, чем хотелось бы. Нога соскользнула со стремени, и я едва не упала, ухватившись за луку седла.

— Ничего... — прошептала я самой себе, пытаясь нащупать землю. — Теперь все придется делать самой.

Я упала в листву и слегка ушиблась. Немного посидев, я встала и поняла, что сейчас наступает заключительная часть моего представления.

Я провела ладонью по теплой шее Счастливицы. Шерсть под пальцами была гладкой, горячей, живой. Она тихонько фыркнула и потерлась мордой о мое плечо — бархатные, влажные губы, от которых пахло овсом и сеном.

— Прости...

Я чувствовала себя предательницей. Она ведь ни в чем не виновата. Ни она. Ни Нора, которая сегодня утром с такой искренней радостью вплетала мне в волосы жемчужные нити. Ни даже старый дворецкий, который, наверное, сейчас спит в своей комнате и не подозревает, что его госпожа через несколько часов перестанет существовать.

Виновата была только любовь. Вернее, та любовь, которая предназначалась не мне.

Я глубоко вдохнула. Воздух пах прелой листвой, сырой землей и чем-то еще — горьковатым, хвойным, тем самым запахом, который въедался в ткани камзолов Олвинда и который я теперь, наверное, никогда не смогу забыть.

Нет. Сейчас нельзя думать об этом. Нужно думать о будущем. О плане. О том, чтобы все выглядело достоверно.

Я осмотрелась.

Слева — овраг. Темный, глубокий, с чем-то бледным на дне — может быть, водой, может быть, камнями, покрытыми мхом. Справа — густой кустарник, колючий, с ветвями, переплетенными так плотно, что сквозь них не пробивался даже лунный свет. Над головой нависали тяжелые ветви старых деревьев, образуя что-то вроде свода, и в этом своде было что-то почти соборное, почти торжественное.

Хорошее место.

Если здесь найдут кровь, если лошадь вернется одна, если на ветке зацепится кусок голубого шелка — все решат, что герцогиня Арундел мертва. Убита. Погибла в лесу, не доехав до города. Или ее сбросили. Неважно. Важно, что ее больше нет.

Я медленно достала нож из седельной сумки. Костяная ручка, потемневшая от времени и пота конюхов, кожаные ножны, в которых он лежал, пахли дегтем и старой кожей.

Лезвие холодно блеснуло в лунном свете.

Я смотрела на него долго. Очень долго. Рука не поднималась.

— Давай… Ну же…

Это всего лишь боль. Боль, которая подарит свободу.

Та самая боль, которую я чувствовала, когда Миранда остригала мои волосы.

Та самая боль, которую я чувствовала, когда Элерс разжимал пальцы у алтаря.

Та самая боль, которую я чувствовала, когда услышала за дверью его кабинета ее смех — мягкий, бархатистый, тот самый, который я узнала бы из тысячи.

Я зажмурилась. В моей жизни было столько боли, что эта боль — мелочь!

И полоснула по предплечью.

Боль вспыхнула мгновенно. Острая. Жгучая. Как будто кто-то приложил раскаленное железо к коже, и я вскрикнула — коротко, жалко.

— Ах...

Нож выпал из пальцев. Упал в траву. Я не стала его поднимать.

Я судорожно вдохнула. Воздух обжег легкие.

Кровь выступила тонкой красной полосой. Я смотрела на нее почти разочарованно.

Так мало.

Я ожидала... не знаю чего? Наверное, реки. Или хотя бы ручья. Чтобы кровь лилась так, как лились мои слезы сегодня ночью, когда я сидела на краю кровати и смотрела на рассыпанный по полу жемчуг.

Чтобы она хлестала так, как хлестала боль в груди, когда я услышала его голос, произносящий ее имя.

А получилось всего несколько капель. Они медленно стекали по руке, оставляя за собой липкий, горячий след. Одна капля упала на землю. Впиталась в пыль. Исчезла. Словно ее и не было. Словно меня и не было.

Я сжала кулак.

Рана снова открылась. Кровь потекла быстрее.

Вот теперь.

Я коснулась ладонью седла. Кожа была теплой, еще теплой от ее тела. Потом провела по стремени. По кожаным ремням. По боку Счастливицы. Лошадь беспокойно переступила, фыркнула, повернула голову и посмотрела на меня своими большими темными глазами — непонимающими, тревожными.

— Тише... Все хорошо... Еще немного. Еще совсем чуть-чуть.

Я опустила взгляд на голубое платье. Еще сегодня утром я была уверена, что оно принесло мне счастье. Что герцог посмотрит на меня в этом платье и поцелует.

Как быстро счастье превращается в насмешку!

Я взялась за подол. Потянула.

Ткань не поддалась.

Конечно. Такое платье не рвется одним движением. Дорогой шелк, серебряная вышивка, подкладка из тонкого батиста — оно стоило больше, чем некоторые дома в столице. Отец бы сказал: «Хорошая ткань. Не жалко денег». Он всегда знал цену вещам. И никогда — людям.

Пришлось поискать в траве нож и надрезать его ножом. Лезвие вошло в ткань с тихим, неприятным звуком. Я потянула сильнее. Раздался сухой треск. Нити рвались одна за другой, и с каждой рвущейся нитью рвалось что-то и внутри меня — что-то, что я носила последние недели, что-то, что я называла надеждой.

В руках остался длинный кусок голубого шелка.

Я посмотрела на него.

— Вот и все... — прошептала я. — В этом платье герцогиня умрет.