Я подтянула подпругу так, как помнила. Проверила — потянула рукой. Держит.

Потом нашла нож.

Он был пристёгнут сбоку, у седельной сумки. Небольшой, в кожаных ножнах, с костяной ручкой. Я видела, как конюх однажды объяснял Олвинду, что такой нужен в дороге — если ремень запутается или придётся быстро срезать повод. Олвинд тогда кивнул и сказал что-то вроде «надеюсь, не пригодится». А конюх усмехнулся в усы: «Ваша светлость, в дороге всегда пригодится».

Я взяла его. Рука дрожала так, что нож едва не выпал.

Потом спрятала в карман. Рядом с платком. Теперь карман оттягивало ещё сильнее — и украшения, и нож. Два моих новых друга.

Взобраться в седло оказалось ещё сложнее.

Без рук Олвинда. Без его спокойного голоса: «Спина. Повод мягче». Без его ладони на моей талии, которая всегда оказывалась там, где нужно, словно он читал мои мысли на шаг вперёд.

Я стиснула зубы.

Нет.

Я справлюсь.

Я справлялась с худшим. Я справлялась с вином на платье. С пощёчинами. С ножницами Миранды. С его зелёными глазами, в которых я читала чужую женщину.

У стены стояла деревянная бочка для воды. Я вылила ее и стала тащить к лошади. Я подтащила ее, едва не уронив, — она была тяжёлая. Я перевернула ее, взобралась на нее, вцепилась в луку седла и каким-то чудом перекинула ногу.

Счастливица переступила. Я едва не вскрикнула — сердце подпрыгнуло куда-то под горло.

— Тише… пожалуйста…

Лошадь замерла. Как будто поняла. Как будто знала, что сейчас не время для её обычных шуток — фыркать в ухо или кусать за палец.

Я выдохнула.

Поводья легли в ладони. Кожа была тёплой, чуть шершавой, привычной.

Странно.

Ещё вчера это было уроком. Сегодня — бегством.

Ещё вчера его голос говорил мне, как держать спину. Сегодня стук моего сердца говорил мне о том, что эту игру нужно прекращать.

Я вывела Счастливицу из конюшни.

Ночь раскрылась перед нами тёмным двором. Гравий хрустел под копытами — каждый звук казался мне слишком громким, слишком привлекающим внимание. Я вздрагивала на каждом шагу, оглядывалась, ждала, что сейчас распахнется окно, что сейчас прозвучит его голос: «Ирьяна. Куда ты?»

Но окна молчали.

Вдали чернели стены дома. Огромные, равнодушные. Там, за одним из них, возможно, не спал Олвинд. Возможно, сидел в своём кабинете. Возможно, думал о Миранде. Возможно, держал в руках то самое письмо, которое смял и не выбросил. Возможно, герцог совсем не думал обо мне.

Я оглянулась.

Окна спальни темнели. Окно кабинета светилось тускло. Значит, он еще не спит.

Ну что ж… Прощайте.

Миранда. Эмери. Отец. Мать. Олвинд.

Все вы.

Я больше не хочу быть частью ваших игр. Я больше не хочу быть фишкой, которую передвигают по доске, когда удобно. Я больше не хочу играть роли, которые вы для меня придумали в своих гнусных спектаклях.

Счастливица тихо пошла вперёд.

Сначала по гравию двора, потом по дороге. Мы медленно приближались к темной линии леса, где деревья стояли плотной стеной, словно ждали меня. Словно знали, что я приду.

Завтра здесь будут искать герцогиню.

Завтра Нора найдёт пустую постель и закричит. Завтра дворецкий будет бледнеть и допрашивать слуг. Завтра герцог — если он вообще заметит — будет смотреть на голубое платье, найденное где-нибудь у обочины, и думать, что умерла та женщина, которую он пытался сделать похожей на другую.

Но меня уже не будет.

Я наклонилась к тёплой шее лошади. Её шерсть пахла сеном и ночью. Я прижалась к ней щекой, и на мгновение — только на одно, короткое, слабое мгновение — мне захотелось плакать. Не от боли. От того, что прощаюсь.

— Вези меня, Счастливица, — прошептала я.

И она ступила под тёмные своды леса.

Ветви сомкнулись над нами, как руки. Лунный свет пробивался сквозь листву редкими, холодными пятнами. Тропа была узкой, корни цеплялись за копыта, но Счастливица шла уверенно — она знала этот лес. Видимо, она часто здесь бывала.

Я не оглядывалась.

Я больше не была герцогиней Арундел.

Я была женщиной, у которой в кармане лежали три шпильки, кольцо, брошь и нож. У которой в голове — умение считать. У которой в груди — вместо сердца — дыра, из которой дул холодный, честный ветер.

И этого было достаточно.

Этого было — впервые за всю мою жизнь — достаточно.