Я чувствовала, как внутри что-то ломается. Окончательно. Осыпается пеплом.

— А знаете... За что я была благодарна вам больше всего?

Он молчал. Его грудь тяжело вздымалась.

— За то, что вы не торопили меня. Я думала... Вы хотите, чтобы между нами сначала появилась любовь. Я думала... Есть на свете мужчины, которые способны ждать. Которые не считают жену вещью. Которые не приходят в спальню только потому, что получили на это право пару часов назад у алтаря.

Я задыхалась словами.

— Я благодарила вас. Каждым вздохом. Каждым днем. Потому что была уверена... Вы хотите, чтобы однажды я сама захотела, чтобы вы меня поцеловали. Чтобы это было не принуждение… Не долг… А… А любовь…

По моим щекам снова покатились слезы. Злые, обжигающие.

— А теперь понимаю... Вы просто не могли заставить себя прикоснуться ко мне. Потому что любили другую.

— Это неправда.

Он сделал шаг ко мне. Пространство между нами сжалось до предела. От него пахло грозой и озоном.

Я отступила.

— Не подходите! — едва ли не закричала я.

— Вы неправильно поняли разговор, Ирьяна…

— Нет. Я наконец поняла его правильно, — прошептала я, чувствуя, как у меня стучат зубы. — И эти таинственные письма… Которые вы прятали… Которые прятал дворецкий… Это были ее письма, не так ли?

Он закрыл глаза. На одно короткое мгновение.

Я видела, как по его шее, от самого ворота рубашки до виска, проступает темная, пульсирующая вена. Мужчина, привыкший держать на поводу стихии, впервые столкнулся с тем, что теряет контроль над собственной жизнью.

— Да...

Он говорил медленно. Каждое слово давалось ему тяжело, словно он выдирал их из собственной плоти.

— Послушай… Просто послушай меня… Вначале… Это действительно было так. Именно поэтому я давал вам путь к отступлению… Я считал низким воспользоваться правом на тебя… Но со своей стороны я понимал, как сильно виноват… Поэтому старался сделать так, чтобы ты ни в чем не нуждалась… Понимаешь? Окружить заботой… Теплом… Залечить твои раны…

У меня перехватило дыхание. Воздух в легких превратился в лед.

— Да! Но ты нанес новую! И она куда страшнее, чем те раны, что были тогда!

Дальше я уже ничего не слышала.

Он продолжал говорить. Я видела, как шевелятся его губы, как напрягаются скулы, как он смотрит на меня — взглядом, от которого у других женщин подкашивались ноги. Но слова перестали иметь значение.

«Вначале».

Одно-единственное слово перечеркнуло все.

Значит... Я была права. Все это время.

Я отвернулась.

— Не надо, — прошептала я.

— Позвольте объяснить...

— Что именно? Что сначала вы любили мою сестру? Что приготовили ей кольцо? Что приехали за ней? Что выбрали меня только потому, что опоздали? Хватит! С меня достаточно боли! Я… Я просто не знаю, как теперь с ней жить!

Он вздрогнул. Всем телом. Его рука дернулась, но он тут же прижал ее к груди, словно пытаясь удержать собственное сердце.

— Все совсем не так...

— Именно так. Так!!!

Я подошла к зеркалу. Посмотрела на свое отражение. На женщину, которая совсем недавно была счастлива.

И вдруг мне стало противно. До тошноты. До дрожи в коленях.

Я одним движением смела все со столика.

Белые жемчужины покатились по полу. Одна за другой. Тихо. Почти неслышно. Они катились, как мелкие градины, ударяясь о ножки мебели, застывая в тенях.

— Я ненавижу голубой цвет.

Еще одна жемчужина ударилась о паркет.

— Ненавижу жемчуг.

Я подняла глаза на Олвинда.

— И больше всего... Я ненавижу себя. За то, что так отчаянно старалась понравиться человеку... Который все это время видел во мне другую женщину, которую любил! Я не хочу быть ничьей копией! Я хочу быть счастливой! Я не хочу быть заменой! Временной женой!

Я судорожно вздохнула.

— Если бы вы знали… сколько боли вы мне причинили…