Он вошел почти бесшумно.

Как всегда.

Только воздух в комнате стал плотнее, тяжелее, впитав его запах — мороз, хвою и ту самую терпкую горечь, от которой у меня еще утром предательски сладко ныло под ребрами.

Я сидела у окна, не оборачиваясь. Слезы давно высохли, оставив на щеках неприятное, стягивающее чувство, словно кожа стала на размер меньше. Теперь внутри не было ни боли, ни обиды. Только звенящая, ватная пустота.

Я услышала, как за его спиной замок мягко скользнул в паз.

Несколько секунд стояла тишина.

— Вы еще не спите? — тихо спросил герцог.

Я не ответила.

Послышались шаги. Ровные, уверенные, но сейчас в них мне чудилась осторожность. Он подошел совсем близко. Настолько, что край его камзола коснулся спинки моего кресла.

Еще утром от этого запаха сердце начинало биться быстрее.

Теперь оно сжалось в тугой, холодный комок.

— Ирьяна...

Его ладонь — горячая, шершавая, с коротко остриженными ногтями — осторожно накрыла мою.

Как всегда.

Он хотел поднести ее к губам.

Я резко выдернула пальцы.

Олвинд замер.

Наверное, впервые за все время нашего знакомства. Я увидела в отражении темного стекла, как напряглась линия его челюсти. Как тяжело, с видимым усилием, он сглотнул.

— Что случилось? — В его голосе прорезалась та самая сталь, которой он привык командовать. Но сейчас она дрожала.

Я медленно подняла на него глаза.

Наверное, они были красными. Наверное, опухшими. Мне было все равно.

— Я все слышала.

Он побледнел.

Не сразу. Кровь уходила с его лица медленно, оставляя кожу серой, восковой. Его глаза — темные, бездонные, с вертикальным зрачком, который на секунду, всего на долю мгновения, сузился в хищную щель — смотрели на меня так, словно я только что приставила кинжал к его горлу.

Он ничего не спросил.

Ему не нужно было спрашивать.

Он понял.

— Ирьяна...

— Нет.

Я покачала головой.

— Не надо. Я больше не хочу ничего выдумывать за вас.

Он молчал. Я видела, как дернулась жилка на его виске. Как его пальцы сжались в кулаки, пряча ногти в ладони, чтобы не схватить меня, не заставить слушать.

А я вдруг улыбнулась.

Так странно. Так горько.

— Помните... вы сказали, что мне идет голубой цвет?

Он смотрел на меня, не отрывая глаз. В этом взгляде было столько всего, что мне стало физически тошно. Там была ярость. Отчаяние. И какая-то пугающая, почти звериная одержимость. Он не моргал. Казалось, если он отведет глаза, то рассыплется в прах.

— Я тогда была такой счастливой... Мне казалось... вы действительно смотрите на меня.

Я нервно рассмеялась. Звук получился хриплым, чужим.

— Какая же я была глупая...

Я медленно поднялась. Ноги казались ватными. Подошла к зеркалу. Дрожащими пальцами коснулась жемчужной шпильки.

Медленно вытащила ее из волос. Положила на дерево.

Потом вторую.

Третью.

Жемчуг глухо, неприятно застучал по полированной поверхности, словно мелкие кости.

— Вы сказали, что жемчуг мне удивительно идет. Я ведь потом полчаса любовалась собой. Мне так хотелось... Понравиться вам.

Голос сорвался. А потом что-то сдавило горло. Я попыталась проглотить это “что-то”, чтобы продолжить. Но удалось лишь выиграть пару секунд.

— А все оказалось так просто… Так банально… И так больно….

Я подняла на него взгляд.

— Вы просто пытались сделать меня похожей на сестру.

— Нет.

Он произнес это сразу. Твердо.

— Нет, Ирьяна.

— Правда?

Я усмехнулась, чувствуя, как по щеке снова предательски скользнула горячая капля.

— Тогда зачем голубое? Зачем жемчуг? Зачем волосы? Зачем вы каждый день смотрели на меня так внимательно?