Вечер тянулся удивительно медленно, словно время застряло в густом сиропе.

Я поймала себя на том, что уже третий раз перечитываю одну и ту же страницу романа о приключениях мореплавателей. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в серую кашу, а смысл ускользал, не успев закрепиться в сознании.

Перед внутренним взором снова и снова всплывал урок верховой езды. Пыль, взлетающая из-под копыт. Тепло его руки на моей талии. И его голос, низкий, вибрирующий где-то в груди: «Я не отрывал глаз».

От этого воспоминания внутри всё сжималось в тугой, горячий узел. Глупое сердце начинало колотиться так, что отдавалось в висках.

Я резко захлопнула книгу. Переплет глухо стукнул о деревянную столешницу.

Нет. Так невозможно. Я превращаюсь в истеричную девочку, которая ждет принца.

Я подошла к окну. Сад уже утонул в густых синих сумерках. На дорожках зажглись фонари, их свет был тусклым, желтоватым, пробивающимся сквозь листву старых лип. Ветер лениво качал ветки, создавая причудливые тени на газоне, а где-то совсем далеко, в глубине парка, перекликались ночные птицы — тревожно и протяжно.

Сегодня всё было другим.

Сегодня я ждала его.

Я улыбнулась собственным мыслям и тут же смущенно покачала головой, чувствуя, как предательски горят щеки. Как быстро человек привыкает к теплу... Еще неделю назад я молилась только об одном — чтобы этот мужчина никогда не переступил порог моей спальни, чтобы он оставил меня в покое, в моем холодном одиночестве.

Теперь каждый шорох в коридоре заставлял меня вскидывать голову, надеясь увидеть темный силуэт в дверном проеме.

Дверь тихо скрипнула. Вошла Нора с подносом.

— Может быть, еще варенья, госпожа? Вишневого? В этом году оно получилось особенно вкусным!

— Нет, спасибо, Нора, — тепло улыбнулась я.

Горничная поставила чашку на столик и задержалась, изучая мое лицо. Ее взгляд был мягким, понимающим.

— Вы сегодня какая-то... другая.

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было подобострастия. Только искренняя радость.

— Счастливая.

Я почувствовала, как жар приливает к лицу.

— Не говори глупостей, Нора. Просто день был насыщенным, — неловко оправдывалась я, понимая, как фальшиво и нервно это звучит.

— Простите, ваша светлость, — прошептала она.

Но улыбаться она не перестала. Подмигнув мне, словно мы были соучастницами какой-то тайны, она бесшумно вышла, закрыв за собой дверь.

Я осталась одна.

Часы на каминной полке медленно, размеренно отбивали время. Механизм работал безупречно, равнодушно отмеряя секунды моей жизни.

Девять.

Потом половина десятого. Стрелка дрогнула и замерла.

Потом десять. Гулкий бой колокола разошелся по дому, эхом отдаваясь в пустых коридорах.

Он никогда не приходил настолько поздно. Обычно он появлялся вскоре после ужина, иногда просто чтобы проверить, все ли в порядке, иногда чтобы спросить о моих впечатлениях от дня.

Я попыталась убедить себя, что это из-за бумаг. Управляющие могли задержать его с отчетами. Потом придумала, что его вызвали в столицу по срочному делу. Потом — что он просто устал и решил отдохнуть в библиотеке.

Все причины звучали логично. Разумно. Взросло.

И ни одна не успокаивала. Внутри росло липкое, холодное беспокойство.

Я долго сидела в кресле, вглядываясь в догорающие угли. Что-то внутри требовало встать и прямо сейчас идти к нему. Но гордость, словно кость, встала поперек горла.

Нет. Я лучше подожду. К тому же, завтра у нас снова урок. И, думаю, что никакой слуга с письмом не помешает закончить то, что началось сейчас.

Я улыбнулась и легла на кровать, уставившись в потолок, расписанный бледными розами. Потом снова поднялась, не выдержав тишины, подошла к двери. Приложила ладонь к холодному дереву. Прислушалась.

Тишина. Дом спал. Лишь где-то далеко мерно тикали часы, словно отсчитывая время до чего-то неизбежного.

— Глупости... — прошептала я себе в темноту. — Он просто уснул. Такое тоже бывает. Или занят.

Я снова легла, натянув одеяло до подбородка. Не заметила, как тяжесть век стала непреодолимой, и сон накрыл меня черной волной.

Проснулась я резко. От ощущения пустоты внутри.