Утром я проснулась раньше Норы.

Сначала просто лежала, глядя в полог над кроватью, и не сразу понимала, почему внутри так тихо. Не тревожно. Не испуганно. А именно спокойно — словно кто-то ночью приоткрыл в груди форточку, и туда вошел свежий, прохладный воздух, вытеснив тяжелый дух вчерашних страхов.

Потом я вспомнила.

Сегодня Нора обещала подровнять волосы.

Я резко села на постели, отбросив одеяло, и почти сразу услышала сонное ворчание из соседней комнаты.

— Госпожа? — донесся испуганный голос, прерывистый и спросонья. — Что случилось? Пожар?

— Нора!

Дверь распахнулась так быстро, словно бедная девушка всю ночь спала прямо у порога, прислушиваясь к каждому моему вздоху.

Она появилась в одной нижней юбке, с наспех наброшенной шерстяной шалью и растрепанной косой, из которой выбивались темные, непослушные пряди. Глаза были еще мутными, но в них уже читалась готовность бежать за лекарем, водой или жрецом, отпускающим последние грехи — смотря по ситуации.

— Вам плохо? Позвать лекаря? Воды? Простите, я проспала… Извините…

— Волосы, — выдохнула я, чувствуя, как адреналин начинает остывать, уступая место нетерпению.

Нора замерла. Ее взгляд скользнул по мне, по пустой комнате, по моим рукам, которые не дрожали.

А потом ее лицо вдруг озарилось такой улыбкой, что мне самой захотелось рассмеяться. Это была не дежурная улыбка служанки. Это была улыбка соучастницы.

— Ох, госпожа... — она прижала ладони к груди, поверх грубой ткани ночной рубашки. — Я сейчас. Сейчас все принесу. Зелье. Гребни. Ножницы.

Через несколько минут спальня превратилась в маленькую уютную мастерскую.

На туалетном столике, покрытом кружевной салфеткой, выстроились пузырьки с зельем. От них пахло сушеными травами, чем-то острым, почти перечным, и влажной землей после дождя.

Рядом лежали ножницы с холодными стальными лезвиями, гребни из кости, ленты цвета слоновой кости и небольшой серебряный флакон с эликсиром, которое Нора называла чудом. Хотя, по-моему, чудом было именно то, что мои волосы за эти дни вообще перестали напоминать следы преступления.

Я сидела перед зеркалом и не двигалась.

Нора стояла у меня за спиной с таким сосредоточенным видом, будто ей доверили не стрижку, а судьбу королевства. Ее пальцы, обычно такие ловкие и быстрые, сейчас двигались медленно, бережно перебирая мои пряди.

— Только не бойтесь, — пробормотала она, больше себе, чем мне. — Я совсем немного. Вот здесь подровняю. И тут. Ой, какая длина уже хорошая... Какая же хорошая...

Я невольно улыбнулась, наблюдая за ее отражением в зеркале.

— Нора, ты радуешься так, будто это твои волосы.

Она посмотрела на меня в зеркало и тут же покраснела, пятнами румянца покрывая щеки.

— Простите, госпожа. Я не должна позволять себе лишнего.

— Я не ругаю. Мне… мне очень приятно.

— Просто... — Она осторожно отделила тонкую прядь гребнем, проверяя кончики. — Просто вы тогда... в тот день... Вы были такой пустой. Внутри... А теперь...

Ножницы тихо щелкнули. Звук был сухим, четким. Отрезанная прядь упала на стол, легкая и невесомая.

Я опустила взгляд и снова подняла его. Я снова смотрела на свое отражение и впервые за долгое время не хотела отвернуться. Не хотела искать изъяны.

Волосы действительно отросли. Магическое зелье Норы делало свое дело — кожа головы по утрам и вечерам горела так, словно под ней просыпались крошечные искры, но зато теперь все почти в порядке. Я больше не опозоренная невеста. Я снова стала собой.

Нора подровняла одну сторону, потом другую. Несколько раз отошла, прищурилась, склонив голову набок, снова вернулась и осторожно поправила тонкие светлые пряди у висков, чтобы они лежали симметрично.

— Ну вот... — прошептала она наконец, откладывая ножницы.

Я подняла глаза.

И замерла.

В зеркале на меня смотрела женщина, которую я почти узнавала.

Не та Ирьяна, что стояла у алтаря с позором на плечах, ожидая удара судьбы.

Не та, что смотрела на остриженные волосы на паркете и думала, что герцог, увидев ее, откажется от помолвки.

Не та, что боялась собственного отражения, пряча лицо в подушку.

Другая.

С более открытой, уязвимой шеей. С тонким, острым лицом. С прядями, мягко обрамляющими скулы, делая взгляд менее жестким, но более глубоким. С глазами, в которых наконец появилось что-то похожее на жизнь. На интерес.

— Госпожа... — тихо сказала Нора, и в ее голосе дрогнула искренность. — Да вы красавица.

Она тут же испуганно прикрыла рот ладонью, глаза расширились от ужаса собственной дерзости.

— Только не подумайте, что это лесть. Вовсе нет! Я… я не из тех горничных, которые льстят всем подряд…

Я засмеялась.

Настоящим смехом.

Не горьким. Не нервным. Не тем, который рвется из горла, когда иначе можно только закричать от боли. А легким, звонким, идущим откуда-то из живота.

— Я так не думаю, Нора, — сказала я, не отрывая взгляда от зеркала, разглядывая новый контур своего лица. — Сегодня ты совершенно права.

Нора тоже засмеялась. Тихо, радостно, почти по-детски, расслабляясь.

— Может, еще зельем смазать? — спросила я, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, любуясь игрой света на волосах.

— Еще раз? — Нора округлила глаза. — Госпожа, я и так сегодня собиралась. Только вечером. Если слишком часто, кожа будет болеть. Зелье сильное.

— Пусть болит.

— Нельзя, — решительно сказала она и тут же смутилась от собственной смелости, опуская взгляд. — То есть... простите. Но нельзя. Лучше вечером. А сейчас я сделаю вам прическу. Очень красивую.

Я посмотрела на нее через зеркало, оценивая ее решимость.

— А можно с жемчужинами? — спросила я, вспоминая слова герцога. “Тебе подойдут жемчужины в волосах!” — вспомнила я его голос.