На шестой день я замерла перед зеркалом, держа в руках серебряную расческу.

Волосы уже отросли и теперь касались плеч. Они все еще были неровными, кончики топорщились, но теперь это выглядело не как увечье, а как дерзкая короткая стрижка. Я осторожно провела ладонью по темным прядям. Они были живыми. Теплыми. Моими.

— Еще немного... — прошептала я.

И вдруг замерла. В груди, под ребрами, разлилось странное, тягучее тепло. Оно было тяжелым, сладким и пугающим. Я прижала ладонь к сердцу, чувствуя, как оно бьется не в груди, а где-то в горле.

Боже.

Я смотрела в зеркало, на свои расширенные зрачки, на румянец, проступивший на щеках, и понимала: я падаю. Медленно, неотвратимо, как камень в глубокую воду. И впервые мне не хотелось искать опору.

Я закрывала глаза, и передо мной тут же вставало его лицо. Шрам на запястье, который он прятал под манжетой. Шершавые ладони. Тяжелый, оценивающий взгляд, от которого кожа покрывалась мурашками. Этот человек стал центром моего мира, гравитацией, которая удерживала меня от падения.

Я медленно опустилась на край кресла, подогнув под себя ноги. И тут моя рука коснулась рта.

Пальцы замерли на губах. Прикосновение собственных пальцев вдруг показалось ожогом. Я вздрогнула, отвела руку и нервно облизала губы.

Он ни разу не поцеловал меня в губы.

Руку — да. Лоб — да. Но ни разу... губы.

Почему?

Я нахмурилась, вспоминая каждый его взгляд, каждую паузу. И вдруг поняла. Я вспомнила, как в тот первый вечер он смотрел на мои остриженные волосы. Как не дал мне их прикрыть.

Я всегда искала ответ. И сейчас я перебирала все варианты.

И ответ пришел сам собой. Он показался мне очень логичным.

Дело не в отсутствии желания. Дело в его терпении.

Дело в волосах и во времени. Да! Не только в волосах… Они почти отрасли. Завтра Нора их подравняет, и я снова смогу делать прически. Больше не понадобятся накладные пряди и шиньоны. Теперь длины почти достаточно, чтобы сделать все красиво.

Я обхватила себя руками, чувствуя, как по коже бежит дрожь.

Я думала о других женщинах высшего света. О тех, кого выдавали замуж по расчету, о тех, кто сидел перед зеркалом в ночь перед свадьбой и смотрел, как слезы будущего унижения текут по их щекам, о тех, кто покорно раздвигал ноги для чужого мужчины, которого они видели всего два раза в жизни. Один раз на помолвке, а второй раз на свадьбе. И они обязаны были делать это, потому что таков был долг. Потому что таков был брак.

Чужое дыхание. Чужие руки. Холодная обязанность, исполняемая в темноте, пока за стеной тикают часы и шепчутся слуги. Никакого тепла, никакого понимания, никакой привязанности. Только стиснутые от унижения зубы, слезы в глазах и мысли о том, что теперь это будет повторяться каждую ночь.

Олвинд мог сделать то же самое. В первую же ночь. Я была его законной женой. Он имел на меня все права, какие только существовали в этом мире.

Но он ждал.

Ждал, пока я перестану вздрагивать от его прикосновений. Ждал, пока мои волосы отрастут настолько, чтобы я снова почувствовала себя женщиной, а не жертвой. Ждал, пока я посмотрю в зеркало и увижу не шрамы прошлого, а себя.

Он не хотел брать меня из жалости или из долга. Он хотел, чтобы я сама захотела его.

Я медленно провела подушечками пальцев по своей нижней губе, слегка оттягивая ее. Кожа была горячей, пульсирующей.

И в этой тишине, под треск угольков в камине, я осознала самую пугающую вещь за всю свою жизнь.

Я больше не боялась его. Я больше не боялась брачной ночи.

Больше всего на свете, до звона в ушах, до дрожи в коленях, я ждала именно этого поцелуя.