— Знаете, — произнес он, склонив голову набок. — Мне кажется, вам подойдут жемчужины в волосах… Мне кажется, что это было бы красиво… Особенно с голубым платьем…

Я никогда раньше не носила голубое. Мне больше нравился нежно-сиреневый цвет. Голубое обожала моя сестра.

Герцог развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Я осталась стоять посреди комнаты, прижимая пальцы к губам, словно могла стереть с них его тепло.

И вдруг тихо, нервно рассмеялась.

Конечно. Он смотрел на мои волосы не с осуждением. Он давал мне время. Он, тот, кто мог одним словом разрушить жизнь любого, сейчас терпеливо ждал, пока я перестану стыдиться собственного отражения, чтобы не задеть мою гордость.

И эта мысль меня успокоила.

Следующие дни слились в странное, напряженное равновесие.

Утро начиналось в конюшнях. Воздух там был густым, пахло сладким сеном, дегтем и горячим дыханием животных. Олвинд никогда не опаздывал. Он уже стоял у денника, когда я спускалась, туго перетянутая корсетом и жестким сукном амазонки.

Он никогда не торопил. Но когда мы выходили на круг, вся его снисходительность исчезала, сменяясь абсолютным, стальным контролем.

— Спина, — его голос раздавался прямо у моего уха, и я вздрагивала.

Он подходил сзади. Его ладони ложились на мои плечи, жесткие, тяжелые, и с незначительным усилием расправляли их. Я переставала дышать. Через плотную ткань камзола я чувствовала жар его тела, неестественно сильный для человека.

— Не напрягайтесь, — шептал он, склоняясь к моему уху, и его пальцы скользнули по моему позвоночнику, заставляя мышцы предательски ослабнуть. — Вы сидите так, словно ждете удара. Расслабьтесь.

Как я могла расслабиться, когда за моей спиной стоял дракон? Когда его дыхание касалось моей шеи, а руки, способные ломать кости, сейчас вели мою руку с поводьями?

Его ладонь накладывалась поверх моей. Большая, теплая. И мне казалось, что в такие моменты у меня просто отключается голова.

— Так правильно. Чувствуйте ее. Она читает ваш страх.

Я кивала, не смея повернуть голову. Мои мысли путались, рассыпались. Я не понимала, что именно должна делать, потому что все мое внимание было приковано к тому, как его большой палец медленно, почти незаметно, поглаживает костяшки моих пальцев, заставляя внизу живота что-то приятно теплеть.

Когда урок заканчивался и муж помогал мне спешиться, его руки задерживались на моей талии на долю секунды дольше, чем того требовал этикет.

Он подхватывал меня, когда я теряла равновесие, его предплечье становилось стальной опорой, о которую я могла опереться. И всякий раз, когда он оказывался так близко, что я слышала, как бьется его сердце, меня бросало в жар. Я краснела, путалась в стременах, опускала ресницы.

А он лишь спокойно, с легкой, едва уловимой усмешкой в уголках губ, повторял:

— Завтра попробуем рысь.

После конюшен мы обедали и гуляли.

Поместье Арундел было огромным. Он водил меня по старым аллеям, где вековые дубы переплетали ветви, образуя живой свод. Он рассказывал о земле, о людях, о том, как этот парк помнит еще его деда. И я слушала не слова, а интонации. Я ловила моменты, когда его взгляд становился жестким, хищным, смотрящим куда-то сквозь деревья, и понимала, что он любит эту землю так, как дракон любит свое золото.

Вечерами, после ужина, он неизменно заходил. Целовал руку. Иногда, если я выглядела особенно бледной, его губы на мгновение касались моего лба — прохладные, сухие.

И… уходил.

Всегда уходил.