В тот вечер я впервые сама ждала его.

Не потому, что так было принято в высшем свете. Не потому, что золотая лента жреца навсегда связала наши запястья. Я ждала, потому что тишина в комнатах становилась слишком громкой, если в ней не было его шагов.

За окном медленно густели сумерки, превращая парк в сплошное полотно из черных и фиолетовых теней. Где-то в зарослях плюща надрывались цикады, а в камине с тихим треском оседали угольки, выплевывая в полумрак оранжевые искры.

Я стояла перед высоким зеркалом в спальне, впиваясь ногтями в ладони, чтобы унять предательскую дрожь. Несколько раз я подходила к зеркалу, всматриваясь в свое отражение. Попыталась пригладить виски.

Волосы больше не торчали жалкими, неровными клочками. Зелье Норы делало свое дело — кожа головы горела по утрам и вечерам. Теперь пряди лежали тяжелыми светлыми перышками, едва достигая мочек ушей. Это была не прическа. Это была короткая, дерзкая стрижка, которая открывала шею и делала лицо непривычно острым.

— Еще немного... — выдохнула я, касаясь холодного стекла кончиками пальцев. — Совсем немного.

Дверь за спиной открылась. Без скрипа, без стука. Просто воздух в комнате изменился, стал плотнее, тяжелее.

Я обернулась.

Олвинд стоял в проеме, заполняя собой весь свет из коридора. На нем был темный домашний камзол из мягкого бархата, несколько верхних пуговиц расстегнуты, открывая бледную кожу и тонкую золотую цепь.

Он выглядел уставшим, но эта усталость лишь делала его опаснее. Словно хищник, который целый день притворялся ручным, а теперь, на своей территории, мог позволить себе быть настоящим.

Я улыбнулась. Уголки губ дрогнули сами собой. Они теперь всегда так делали, когда муж оказывался рядом.

Герцог ответил коротким наклоном головы и двинулся ко мне. Его шаги по толстому ковру были почти беззвучными, но я чувствовала каждый из них подошвами, вибрацией, отдающейся в икрах.

Он остановился в шаге. Слишком близко. Так близко, что я уловила запах, который теперь ассоциировался у меня с чувством безопасности и одновременно с первобытным страхом.

Его взгляд скользнул по моему лицу и задержался на нем на несколько секунд, словно рассматривая меня.

Он смотрел в мои глаза, а потом перевел взгляд на мои волосы. На эту неровную, мальчишескую стрижку, которая все еще казалась мне шрамом, напоминанием о ножницах Миранды и смехе зала.

Его взгляд задержался на моих волосах всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Мне вдруг захотелось спрятаться, закрыть ладонью висок.

Щеки мгновенно обожгло. Я инстинктивно подняла руку, чтобы прикрыть висок, но он перехватил мое запястье. Его ладонь была горячей, шершавой в мозолях. Он не позволил мне спрятаться от собственного стыда.

В его зеленых глазах не было жалости. Не было брезгливости. Он смотрел на меня так, словно изучал новую, непонятную руну, начертанную на моей коже. А потом медленно, не отпуская моего запястья, перевел взгляд прямо в глаза.

Осторожно, почти бережно, он поднес мою руку к своему рту.

Я видела, как раздвигаются его губы для поцелуя. В такие моменты у меня перехватывало дыхание, а тело само подавалось к нему.

Его губы коснулись костяшек пальцев. Кожа на его подбородке была жесткой, едва колючей, и эта легкая шероховатость обожгла меня сильнее, чем огонь. Кончики пальцев невольно дрогнули, когда поцелуй задержался и горячее дыхание обожгло мою кожу.

— Доброй ночи, Ирьяна, — его голос был низким, вибрирующим где-то на уровне ключиц.

— Д-д-доброй ночи... Олвинд, — прошептала я, стараясь справиться с тем распирающим жаром внутри. Мне показалось, что мой голос дрогнул, и я тут же сделала судорожный глоток воздуха, глядя в его глаза.

Герцог разжал пальцы. Ладонь сразу стала пустой и холодной, и мне тут же захотелось прижать ее к груди.

Я не знала, что это такое. Что со мной. Я боялась его и одновременно хотела быть ближе.