С моей стороны было бы не прогулкой, а самоубийством.

Вороной жеребец упирался, бил копытом, и даже сквозь толстые стены до меня доходил глухой, ритмичный стук.

Через несколько минут в дверь постучали. Звук был тихим, вежливым, но в нем чувствовалась та самая неотвратимость, с которой Олвинд Арундел входил в любую комнату.

— Войдите, — сказала я, слыша, как пронзительно и возмущенно заржал жеребец, которого никак не могли загнать обратно.

Дверь открылась. Я обернулась.

Герцог вошёл спокойно, но воздух в комнате мгновенно стал плотнее. От него пахло морозом, дорогой кожей седельной сбруи и тем самым горьковатым, древесным ароматом, который въедался в ткани его камзолов.

Взгляд у него был внимательный, тяжелый. Он смотрел на меня так, словно пытался прочитать невидимые строки, написанные на моей коже.

— Доброе утро, леди Арундел.

Голос был ровным, но в самой глубине его, там, где обычно пряталась холодная сталь, я уловила легкую, едва заметную хрипотцу.

— Доброе утро, — отозвалась я, чувствуя напряжение в теле.

Он остановился у двери, не делая ни шага вперед, давая мне пространство. Но его присутствие всё равно заполняло собой всё.

— Мне передали, что вы отказались от прогулки.

Я почувствовала, как щеки снова начали теплеть. Предательский жар полз от шеи к скулам.

— Да, — подтвердила я, опустив глаза.

— Вам нездоровится?

— Нет, — я решила быть честной до конца.

— Тогда я чем-то вас обидел?

Я резко подняла глаза. В его зеленых глазах не было ни тени упрёка. Только спокойное, выжидающее внимание.

— Нет! Что вы! — поспешила ответить я.

— Значит, дело в лошадях?

Я замолчала. Тишина повисла между нами, наполненная лишь далеким, приглушенным фырканьем жеребца внизу. Вот упрямец! Настоящий дикарь.

Герцог смотрел на меня без насмешки. Просто ждал. Его лицо было неподвижно, но я видела, как едва заметно напряглась линия его челюсти. Он ждал ответа, и это ожидание давило.

Я медленно выдохнула, выпуская из легких воздух, который казался слишком густым.

— Я… Я не могу составить вам компанию, потому что никогда не сидела на лошади, — усмехнулась я.

Герцог моргнул. Один раз. Потом второй.

— Никогда? — в голосе слышалось такое удивление, словно я ткнула на вилку посреди званого обеда и спросила, что это такое.

— Никогда.

— Совсем?

Герцог казался пораженным моим ответом.

— Совсем, — мой голос безжизненно упал.

На несколько секунд в комнате стало так тихо, что я услышала, как где-то в коридоре тикают напольные часы. Я уже приготовилась увидеть удивление, снисхождение или ту самую брезгливую гримасу, которую обычно строят аристократы, узнав о нашем «лавош-ш-шном» происхождении.

Но герцог только чуть склонил голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моим рукам, по платью, и в этом скольжении не было оценки товара.

— И чему же вас учили? — спросил он, подходя чуть ближе.