Жеребец был огромным, мускулистым, он танцевал на месте, кусая удила, и герцог держал его повод так спокойно, словно это была не дикая, норовистая машина из мышц и костей, а послушная собака.

Олвинд о чём-то коротко говорил управляющему, не повышая голоса, но тот постоянно кивал, стараясь уловить каждое его слово.

Я невольно улыбнулась. Как красиво... Как естественно он смотрелся в этой стихии. Наверное, они отправляются на долгую прогулку или в соседнее поместье.

И тут меня словно окатили ледяной водой.

Улыбка медленно сползла с лица, а я почувствовала неприятный ком в горле.

Я совершенно не умею ездить верхом.

У нас дома не было лошадей. Даже пони для детских прогулок. Отец считал, что торговцу гораздо полезнее научить дочь считать векселя, отличать шелк от парчи и держать лицо перед кредиторами, чем держаться в седле. «Лошадь — это роскошь, Ирьяна, — говорил он, постукивая пальцем по счетам. — А мы люди практичные. Твоя голова должна быть занята цифрами, а не ветром!».

И, если честно, он был совершенно прав. До сегодняшнего утра.

В дверь постучали.

— Ваша светлость? Вы проснулись?

— Да, а что? — с тревогой спросила я.

Вошла молоденькая горничная, которую я видела всего пару раз. Она держала в руках сложенный дамский костюм для верховой езды — тяжелый, из темно-зеленого сукна, с серебряными пуговицами.

— Его светлость просил узнать... не желаете ли вы сопровождать его на прогулке? Лошадь для вас уже оседлана.

Слово «конечно» само сорвалось с языка. Гордость, упрямая, выстраданная за вчерашний день, требовала своего. Я — герцогиня. Я должна уметь всё. Я должна выйти во двор, сесть в седло и показать, что я…

— Конечно... — начала я, боясь уронить себя в глазах.

Слова встали поперек горла, как рыбья кость. Я посмотрела на горничную, на дорогой костюм в её руках, на свои руки, которые вчера не смогли удержать даже чашку.

“Признайся!”, - настойчиво шептал страх. “Не вздумай!”, - вопила гордость.

Я выглянула в окно, видя, как черный жеребец рвется и бьет копытами так, что даже конюхи отошли на несколько шагов. Он недовольно ржал, обрушивая удары копыт прямо возле герцога. Но тот продолжал спокойно держать его, продолжая беседу.

— Эм… нет, - произнесла я, повернувшись к горничной.

Та растерянно моргнула, опуская костюм.

— Простите, ваша светлость? Его светлость подумал, что вам может быть скучно в этих стенах...

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как к щекам приливает предательский, горячий румянец.

— Боюсь, мне придётся вас разочаровать. Передайте его светлости, что я не смогу составить ему компанию.

— Но почему? — в её голосе прозвучало искреннее недоумение.

Я невольно рассмеялась собственной нелепости. Звук вышел горьким, коротким.

— Потому что, милая, я никогда в жизни не сидела на лошади. Я не умею держать повод, не знаю, как садиться в седло, и, боюсь, упаду и сломаю себе шею!

Горничная удивлённо раскрыла глаза. Её рот слегка приоткрылся, и она поспешно опустила взгляд, понимая, что смотрит на свою госпожу слишком уж по-человечески.

А мне вдруг стало ужасно, до тошноты неловко.

Впервые с момента свадьбы я почувствовала себя не герцогиней Арундел,

А дочерью Ричарда Смитта, вчерашнего лавочника. Девочкой, которую внезапно бросили в мир, где все вокруг умеют то, чему её никто никогда не учил. Где мои деньги не купят мне навык, а гордость не удержит в седле.