Я почему-то сразу выпрямилась, инстинктивно сжав пальцы в кулаки, пряча розовые ладони в складках домашнего платья из мягкого шелка. Он, как и вчера, закрыл за собой дверь почти бесшумно. Его фигура заполнила собой половину комнаты, отбрасывая длинную тень на ковёр.

Он подошёл ближе. От него пахло морозом и тем самым терпким древесным ароматом, который въедался в ткани его камзолов.

— Как ваши руки? — голос его был ровным, без той бархатистой мягкости, которую он включал для гостей. Сухим. Деловитым.

— Уже гораздо лучше, — я протянула ладони.

Он взял их в свои. Его руки были огромными, шершавыми, с коротко остриженными ногтями. Совершенно не похожими на руки аристократа, который целыми днями только и делает, что подписывает бумаги и держит бокал с вином.

Он осмотрел мои ладони внимательно. Провёл большим пальцем по нежной, обновлённой коже у основания запястья. Совсем легко.

— Больше не болят? — поинтересовался он.

— Почти нет, — вздохнула я. — Чуть-чуть… Едва-едва… Но по сравнению с тем, что было, это… прогресс!

— Хорошо.

Он отпустил мои руки. Движение было точным, завершённым. Никакой нежности, никакой задержки. Просто констатация факта: пациент здоров, можно отпускать.

Я вдруг вспомнила, как совсем недавно он сидел рядом и кормил меня ужином с ложечки, потому что я не могла удержать чашку. Как терпеливо ловил капризные капли чая, стекающие по фарфору. Почему-то от этого воспоминания стало стыдно и неловко. Никто и никогда так обо мне не заботился. Даже когда я была здорова и с целыми волосами.

— Сегодня вы больше никуда не планируете залезать? — неожиданно спросил он, и в его тоне я уловила еле заметную иронию.

Я кашлянула, отводя взгляд.

— Нет.

— Прекрасно. Значит, я могу выдохнуть.

Кажется, он был искренне доволен этим ответом.

Наступила короткая тишина. В камине тихо потрескивало полено, рассыпаясь на мелкие угольки. Он снова взял мою руку. Поднёс к губам.

Я замерла, ожидая... чего?

Но его губы лишь легко, почти невесомо коснулись тыльной стороны ладони. Мягкий поцелуй коснулся моей кожи, заставив меня на мгновенье разучиться дышать.

— Доброй ночи, леди Арундел.

— Доброй ночи... Олвинд, — тихо добавила я, пробуя его имя на вкус. Оно показалось мне шершавым, как его пальцы.

Он слегка склонил голову. Развернулся. И вышел.

Дверь закрылась.

Я ещё несколько секунд смотрела на неё, не в силах пошевелиться. Странно. Мне казалось... Нет. Я была почти уверена, что сегодня всё будет иначе.

Сегодня уже ничего не мешало. Руки не горели огнём. День закончился. Я была в своей комнате, в своём доме, одна с мужем.

И всё же... Он снова ушёл.

Я медленно подошла к зеркалу. Снова посмотрела на себя. На торчащие, неровные пряди. На бледную кожу висков.

Наверное... Всё-таки дело в них.

Какой мужчина захочет видеть рядом с собой, в постели, женщину с такой причёской? Женщину, которая выглядит как ощипанная птица?

Я покачала головой, отгоняя предательские мысли. Нет. Глупости. Вчера была свадьба. Сегодня я едва не свалилась с парапета и сожгла ладони ядовитым плющом. Он весь вечер кормил меня с ложечки, словно маленького, беспомощного ребёнка.

Наверное... Он просто не хотел тревожить меня второй день подряд. Он джентльмен. Он видит, что я устала.

Эта мысль показалась такой разумной, такой удобной, что я сама цеплялась за неё, как за спасательный канат.

С этой мыслью я легла спать, обнимая вторую подушку и зарываясь в одеяло. Я была уверена, что всё ещё впереди.

Утром меня разбудило солнце.

Оно било сквозь щели в тяжёлых шторах, рисуя на полу золотые, пыльные полосы. Я сладко потянулась, чувствуя, как тело, наконец, отпускает вчерашнее напряжение, и первым делом посмотрела на свои руки.

Ничего. Даже розовая краснота побледнела, сливаясь с нормальным цветом кожи.

Я улыбнулась, откидывая одеяло. Жизнь определённо становилась лучше.

Подойдя к окну, я раздвинула тяжёлые портьеры. Во дворе кипела жизнь.

Конюхи выводили лошадей. Звук был особенным — глухой стук копыт по брусчатке, фырканье, скрип кожаной упряжи, низкие голоса мужчин, спорящие о подковах. Слуги выносили дорожные плащи и седельные сумки.

А в центре этого двора, возле великолепного вороного жеребца, стоял герцог.