— Я сама отказалась! — опередила я ответ горничной.

— И как успехи у гордой герцогини? — спросил Олвинд, глядя на то, как пытаюсь удержать ложку.

— Переменные. Ложка пока выигрывает, — усмехнулась я.

Вторая попытка. Я прижала ее ладонями, как хрупкую вещь, подняла. Ровно на вдох. Потом она снова выскользнула, и металл снова звякнул о край посуды.

— Уже два — ноль, — прошептала я, чувствуя, как внутри поднимается глупое, колючее раздражение. Не на ожоги. На себя. На то, что даже самое простое действие превратилось в испытание.

— Боюсь, счет не в вашу пользу, — заметил Олвинд.

Я обреченно кивнула.

— Пока ложка уверенно побеждает. Кажется, три — ноль.

В уголках его губ дрогнула тень улыбки. Он молча подошел, отодвинул соседний стул и сел рядом. Слишком близко для светского ужина. Достаточно близко, чтобы я почувствовала тепло его тела.

— Позволите? — спросил он.

Щеки предательски налились жаром. Я посмотрела на свои бинты.

— Боюсь, выбора у меня всё равно нет.

— Нужно как-то сокращать счет. Герцогство Арундел не может проиграть какой-то ложке. Пусть даже из фамильного сервиза.

Он спокойно взял ложку. Окунул ее в бульон, подождал, пока пар перестанет подниматься, и только потом протянул мне. Я подалась вперед, сделала глоток. Суп был насыщенным, теплым, с отчетливой нотой копченого перца и трав. Живым.

— Простите, — тихо сказала я, отводя взгляд. — За хлопоты.

Он не убрал ложку. Смотрел на мои забинтованные кисти.

— Хлопоты появились из-за неисправного замка. В этом нет вашей вины.

Небольшая пауза.

— Поэтому вам не стоит извиняться. Это я должен извиниться перед вами.

Что-то внутри меня дрогнуло. Не растаяло. Просто встало на место, как тяжелая деталь, долго искавшая свое гнездо. Я невольно улыбнулась. Почему-то от этих слов стало удивительно спокойно. Словно тяжесть, давившая на плечи с самого утра, слегка приподнялась, уступив место чему-то легкому и неизвестному.

Он снова зачерпнул суп.

— Руки всё ещё болят? — поинтересовался герцог. А я заметила, что он вовсе не раздражен. Наоборот. Мне показалось, что ему нравится то, что он делает.

Я машинально покачала головой.

— Нет.

Он внимательно посмотрел на меня. Слишком внимательно. В его взгляде не было жалости. Была оценка. Проницательная, спокойная, видящая насквозь.

— Если судить по тому, что я успел узнать о вашей гордости... Он чуть приподнял бровь. Я бы не слишком доверял этому ответу. И все же?

Я тихо рассмеялась. Звук вышел хрипловатым, но настоящим.

— Одну минутку. Мы посоветуемся с гордостью. И решим, как вам лучше ответить! — улыбнулась я, проглатывая ложку супа.

— Жду с нетерпением результата совещания.

Мы разговаривали о книгах, о детстве, в котором я пыталась вспомнить лучшие моменты. За окном шумели деревья, их ветви царапали стекло, будто пытаясь заглянуть внутрь. В открытую форточку тянуло вечерней прохладой, сырой землей и дымом из каминных труб. Я посмотрела туда и невольно вспомнила плющ. Холодные листья. Хруст корней. Воздух, свистящий в ушах.

— Знаете... — сказала я.

— М-м?

— Мне почему-то казалось, что по плющу очень легко забраться в дом.

Он перевел взгляд на окно.

— С какой целью?

— Например... ограбить.

Несколько секунд он молчал. Потом совершенно серьезно ответил:

— Я, кстати, тоже в детстве об этом думал. А потом я понял, что только очень глупый человек станет грабить дом через ядовитый плющ. Особенно если после этого этими руками уже ничего не сможешь унести.

Я подняла перед собой забинтованные руки, показывая ему свои неуклюжие «варежки».