Герцог поднялся. Тяжелое кресло тихо отозвалось на сдвиг его веса.

— Простите меня ненадолго. После дороги мне, пожалуй, стоит переодеться.

Я кивнула, не доверяя голосу. Дверь за ним сомкнулась, отрезав меня от его присутствия, и комната мгновенно сжалась, став слишком просторной, слишком тихой.

Слуги вошли бесшумно, словно тени, ступающие по толстому ворсу ковра. На стол легла плотная льняная скатерть, за ней — приборы, выстроенные в безупречный ряд. Передо мной поставили тарелку. Пар от супа поднимался тонкой пряной струйкой, смешиваясь с запахом жареного мяса, тимьяна и старого дерева.

Я посмотрела на ужин. Потом на свои руки.

Обернутые чистым бинтом, они напоминали два неуклюжих кокона. Я осторожно попыталась взять ложку. Ткань скользнула по гладкому металлу. Ложка выпала, ударилась о край тарелки и покатилась, оставляя на скатерти мокрый след.

— И как, интересно, мне всё это есть? — пробормотала я.

Нора, стоявшая в тени угла, виновато опустила взгляд.

— Давайте я вас покормлю, ваша светлость, — предложила она.

— Ну, давайте это прибережем на старость, — гордо заметила я, понимая, что просить кормить меня, как старушку, это уже слишком.

Гордость, которая сидела внутри меня, которая только вчера впервые пробилась наружу через боль, вдруг снова взыграла внутри.

В моей семье гордости не было ни у кого. “Гордость — это самый главный порок аристократов! Именно она мешает им зарабатывать деньги! Если ты хочешь заработать, то гордость тебе не нужна! Выкинь ее! Забудь о ней!” — твердил отец, считая гордость хуже срамной болезни.

Вскоре отец в нас окончательно разочаровался. Мира ничего не понимала в движении средств, она не могла подсчитать прибыль или просчитать убытки. Я же делала все это с легкостью. Но у сестры был другой талант. Она умела сыграть любую роль, втереться в доверие и врать. С такой легкостью, которая меня пугала. При разговоре с вдовой она рыдала о своей любимой бабушке, с которой провела все детство. Хотя бабушка умерла еще до рождения Миры. Молодым людям строила глазки и прикидывалась беспомощной. И врала, врала так убедительно, что мне становилось страшно. Я же прижимала к себе отчеты о недостаче, конторские книги и понимала, что врать людям я совершенно не умею.

“Это бесполезно! Лучше бы ты родила сына!” — сдался отец.

Я снова тянулась к прибору, понимая, что гордость требует пробовать снова и снова. Бинты сомкнулись, но хватка была ватной, неуверенной. Ложка выскользнула.

Я не заметила, как герцог вошел уже без дорожного плаща. Волосы были еще влажными, темными прядями прилипали к шее и лбу. Вместо тяжелого, расшитого серебром камзола на нем был простой суконный сюртук цвета грозового неба, застегнутый лишь на две верхние пуговицы. Он выглядел иначе. Меньше — титулом. Больше — собой.

Он остановился у стола. Перевел взгляд с ложки, лежащей поперек тарелки, на мои руки. Потом на меня.

— Почему не помогли? — спросил он, глядя на застывших слуг. — Нора?