Служанка принесла чай. Я обрадовалась, как глупая. Потянулась к чашке.

Белые варежки сомкнулись вокруг горячего фарфора. Чашка опасно качнулась, чай выплеснулся на блюдце.

Герцог перехватил ее раньше, чем горячая жидкость оказалась на ковре. Его движения были плавными, точными.

— До вечера будет болеть, — сказал он, ставя чашку на столик, не давая ей упасть. — Потом спадет.

— Вы так уверенно говорите, словно у вас уже был опыт! — заметила я, глядя на чай.

— Я тоже лазил по этому плющу, — рассмеялся герцог. — Это было мое любимое занятие в детстве. Это была комната для наказаний.

— Наказаний? — удивилась я, глядя в его зеленые глаза.

— Ну да. Место для подумать. Так ее называли мой отец и мой учитель. Так вот, я ставил коробки и вылезал, шел по парапету, а потом цеплялся за плющ.

Я уставилась на него, забыв о боли в руках.

— Вы?

— Мне было шесть. И мне ужасно не нравилась история Империи. Я считал это самым скучным предметом. Если учитель сам клюет носом от исторических фактов, то я и подавно зевал. Это уже потом, когда я сам начал читать книги, я понял, что дело в унылом учителе. А история — вещь интересная.

— Я помню, как в первый раз отважился на этот подвиг. Отдать должное, я сумел долезть до крыши. Откуда меня потом снимали. Отец еще не приехал, поэтому садовник и матушка искали лестницу, которая бы достала до крыши. Сижу на крыше, руки горят, больно, но я не плачу. Я же будущий герцог!

— И? — спросила я, слушая с явным интересом. Он впервые что-то рассказывает о себе, о детстве. И это было важно.

— Лестницы не доставали. Пришлось ждать отца. Приехал отец, снял меня с крыши. Досталось тогда всем.

Я не выдержала и улыбнулась. Просто потому, что это было смешно. Потому что в этом холодном, огромном доме, полном тайн и чужих портретов, он тоже когда-то был мальчишкой, который лез на стену из упрямства.

Я снова посмотрела на чай. Потом на свои забинтованные руки. Потом снова на чай.

Герцог молча взял ложечку. Зачерпнул немного. Поднес к моим губам.

Я замерла.

— Вы собираетесь поить меня с ложки? — спросила я, глядя на его руку с удивлением.

— А вы собираетесь ждать до вечера, пока руки начнут слушаться?

Я посмотрела на свои белые варежки.

— Справедливо.

Он подал ложку. Я отпила. Чай был сладким, с нотками бергамота и чего-то терпкого. Теплым.

Герцог снова зачерпнул чай. Я смотрела на его лицо, на то, как сосредоточенно он следит, чтобы капля не упала на мое платье, и вдруг вспомнила роман.

— Я читала одну книгу, — сказала я, принимая ложку.

— Опасное начало, — заметил он. И тут же улыбнулся. — Но интригующее…

— Там влюбленный каждую ночь лазил по плющу к спальне своей возлюбленной, — вздохнула я.

Герцог поднял бровь.

— Каждую ночь?

— Именно. Мне казалось это даже романтичным, покуда я сама не познакомилась с плющом!

Я посмотрела на свои забинтованные руки.

— Теперь я сильно сомневаюсь, что после такого он думал о любви. Мне кажется, он думал о своих ладонях. И о том, как бы орать от боли.

Несколько секунд герцог молчал. Его зеленые глаза смотрели на меня с той самой непостижимой глубиной, в которой я пока не могла прочитать ни строчки. Потом он совершенно серьезно сказал:

— Возможно, он был опытным любовником и лез в перчатках.

Я посмотрела на него. Потом на свои варежки.

— Возможно. Но автор об этом деликатно умолчала.

И тут он рассмеялся.

Не усмехнулся. Не позволил себе тень улыбки, прячущуюся в уголках губ. А действительно рассмеялся. Тихо. Коротко. Грудной, низкий звук, от которого по спине пробежала легкая, теплая дрожь.

Я сама засмеялась следом.

С забинтованными руками. С короткими, нелепыми волосами. После спасения с ядовитого плюща.

Он поставил чашку на стол. И впервые за все это время мне показалось, что я не просто сбежала из одной жизни в другую.

Я, возможно, начала жить.