Утро пришло не с лучами солнца, а с запахом.
Сладким, густым ароматом ванили и чуть подгоревшей корочки, который просачивался сквозь щели тяжелых бархатных штор.
Мой желудок, пустой со вчерашнего вечера, болезненно сжался, напоминая о себе громким урчанием. Я лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине дома. Здесь она была другой — плотной, дорогой, не звенящей от постоянных скандалов и напряжения, как в доме Бельвилей.
Не было привычного крика отца и гулких шагов по коридору, которые возвещали о том, что выгодная сделка сорвалась, денежки уплывают конкурентам, а он зол и ищет, на ком бы сорваться. Горе тому, кто попадется на его пути.
Не было слышно и визгливого голоса матери, которая готовила очередной прием для очень важных персон. И заставляла прислугу переделывать интерьер, приносить и уносить мебель, картины, менять ковры, чтобы показать тонкий аристократический вкус.
Не было слышно суматошной беготни, которая заставляла дом жить в режиме постоянных нервов. Не спешил поверенный с докладом. Не доносился разговор управляющих о финансах и новой верфи. И капризов Миранды, которая каждое утро ныла о том, что ей не в чем выйти из дома. И что ее старые платья распугают всех женихов в округе.
Здесь все было тихо, размеренно, словно время остановилось.
— Ваша светлость? Доброе утро.
Голос Норы прозвучал тихо, но четко. Без той подобострастной дрожи, к которой я привыкла.
— Войдите, — хрипло ответила я. Голос после сна был чужим, сонным.
Дверь бесшумно отворилась. Нора вошла с большим серебряным подносом.
Пар от чайника поднимался тонкой струйкой, смешиваясь с утренним светом, пробившимся сквозь край шторы. На подносе стояла фарфоровая чашка с золотой каймой, теплые булочки, масло в хрустальной масленке и крошечный букетик белых колокольчиков в стеклянной вазе.
— Доброе утро, ваша светлость, — произнесла она, ставя поднос на столик у кровати.
Я села, потирая виски. Голова все еще гудела, но тяжесть вчерашнего дня казалась чуть менее давящей.
— Доброе...
Нора замерла. Ее взгляд, обычно спокойный и сосредоточенный, вдруг расширился. Она сделала шаг назад, затем вперед, склонив голову набок.
— Батюшки...
Моя рука сама взлетела к голове. Пальцы коснулись кожи — шершавой, непривычной.
— Что случилось? — насторожилась я, чувствуя, как внутри снова начинает подниматься холодная волна паники. Неужели я выгляжу еще хуже, чем вчера?
Нора всплеснула руками, но не в ужасе, а в восхищении.
— Волосы! Посмотрите!
Она засуетилась в поисках ручного зеркала, но я ее опередила.
Я почти слетела с кровати, забыв о приличиях, и бросилась к высокому зеркалу в позолоченной раме. Отражение было размытым, сонным, но я увидела то, что заставило меня замереть.
Там, где сквозь волосы просвечивала кожа, я видела волосы. Они отросли почти на толщину пальца! Это было невероятно! Я зажала волосы, чувствуя, как внутри все радуется и скачет, как ребенок.
— Нора... — выдохнула я, не веря своим глазам.
— Я же говорила! — просияла горничная, подходя ближе. — Средство работает! И как работает! Хорошие горничные знают много средств!
Она сказала это с гордостью, намекая на то, что она — хорошая горничная. В этом я уже не сомневалась!
— Они выросли...
— И очень хорошо. Почти на сантиметр за ночь. Это редкость даже для магических зелий, а тут обычная алхимия высшего сорта.
Я повернула голову, рассматривая себя с разных сторон. Впервые за последние двое суток угол моих губ дрогнул. Не в улыбке, нет. Но в предвкушении.
— Такими темпами... — начала я, и смех, тихий и неуверенный, вырвался наружу. — Такими темпами через неделю меня действительно можно будет показать людям без парика.
— Конечно, можно, — кивнула Нора, уже доставая тот самый темный флакон. — Давайте закрепим эффект.
Я скривилась, вспоминая вчерашнее жжение.
— Опять будет печь? — спросила я, понимая, что соглашусь.
— Будет. Но терпимо, — вздохнула Нора, доставая из кармана флакон.
— Тогда давайте.
Она капнула несколько капель прозрачной жидкости мне на макушку.
— Ай! — шепнула я, когда холод сменился резким жаром. Такое чувство, словно мне голову поливают кипятком, а сверху сыплют перцем.