Я нажала на холодную бронзовую ручку. Дверь поддалась с тихим, тяжелым стоном, впуская меня в комнату, где пахло траурными лилиями и чужой, наигранной скорбью.

Нога пульсировала. Каждый шаг отдавался в бедре тупым, рваным жаром, будто кость кто-то скоблил ржавым ножом. Кожа под повязкой горела, но я не хромала. Я шла ровно, впитывая в себя каждый шажок, эту боль, как топливо.

Я вошла сама. Без рук Олвинда. Без поддержки Норы. В траурном доме, где все оплакивали меня.

Миранда стояла у камина в своем безупречном черном платье. Услышав скрип двери, она обернулась.

Маска скорбящей святой треснула, осыпалась невидимой пылью, и под ней оказался голый, животный ужас.

— Ты… — прошептала она. Голос сорвался на сухой, неестественный писк. — Ты жива.

— Как видишь, сестричка.

Она отступила на шаг. Каблук ее туфли глухо стукнул о паркет.

— Но… письмо… сказали…

— Что меня нашли мертвой? — я чуть улыбнулась, и эта улыбка далась мне легко. — Да. Маленькое представление. Для тебя. После того, как ты бросила меня умирать в овраге, с ногой в капкане, запретив Томасу говорить правду, я была уверена, что узнав подробности, ты тут же поверишь и прилетишь сюда на крыльях любви и алчности.

Миранда перевела взгляд на Олвинда.

Он поднял голову. Медленно. И в этом движении не было ничего человеческого. Горе, которое он изображал минуту назад, испарилось, уступив место абсолютной, звенящей пустоте хищника, который наконец-то нашел виновного.

— Ты знала? — спросил он. Голос был тихим. Слишком тихим для такой большой комнаты.

Миранда побледнела так, что под тонкой кожей проступили голубые прожилки.

— О чем? — дрогнувшим голосом спросила Миранда, прикидываясь дурой.

— Где она была.

— Я… я не понимаю…

— Ты знала, где лежала моя жена?

Миранда отступила еще на шаг, спиной наткнувшись на каминную полку. Фарфоровые часы тихо звякнули.

— Олвинд, она… она больна. Ей нужны лекарства. Она пережила ужасное, она не понимает…

— Я понимаю, — сказала я. — Впервые за долгое время — очень хорошо понимаю.

Я сделала еще один шаг. Боль кольнула ногу, но я удержалась, вцепившись ногтями в ладонь. Олвинд дернулся было ко мне, но я едва заметно подняла руку.

Не надо. Пока — не надо.

— Родная сестра бросила меня умирать, — сказала я, глядя прямо в ее расширенные глаза. — В овраге. С ногой в капкане. Хотя я умоляла её о помощи.

— Ложь, — тут же выдохнула Миранда.

— Томас подтвердит.

Она замолчала. Вот теперь попала. Не на письмах. Не на слезах. На имени кучера.

— Томас? — переспросила она, и голос её предательски дрогнул.

— Тот самый Томас, которому ты велела отойти, когда он хотел мне помочь.

Олвинд поднялся. Не резко. Не с криком. От этой плавной, кошачьей грации стало страшнее, чем от любого рыка. Воздух в комнате вдруг стал разреженным, пахнущим озоном и хвоей перед грозой.

— Ты была там, — произнес он.

— Нет… Нет… Что ты…

— Ты видела ее.

— Нет!

— Ты слышала, как она просила о помощи.

— Она сама…

Миранда осеклась. Тишина ударила по комнате, плотная и звенящая.

Я посмотрела на нее. Олвинд тоже. Даже Хартли, бесшумно появившийся у двери, чуть склонил голову, как человек, который только что услышал ровно то, что хотел.

— Что — сама? — тихо спросила я.

Миранда открыла рот. Закрыла. В глазах у нее метнулась паника, дикая, загнанная.

— Я не это имела в виду.

— А что?

— Ты всегда всё переворачиваешь! — выкрикнула она, и в этом крике прорвалась настоящая, уродливая суть. — Всегда! Ах, бедная Ирьяна, её не любят! Ах, бедная Ирьяна, её выдали не за того! Ах, бедная Ирьяна, она в капкане!

Олвинд сделал шаг.

— Повтори.

Голос его стал таким, что у меня холод прошел по спине, перебивая даже боль в ноге. Миранда поняла. Слишком поздно.

— Я…

— Повтори то, что ты сказала еще раз.

Она попятилась, задевая спиной мрамор.

— Я услышала из письма! Там было написано! Я ничего не знаю. А Томас лжет! Он любит выпить, а когда выпьет, то сочиняет такие истории… Неужели ты веришь этому, Олвинд!

— Я допросил Томаса, с вашего позволения. И немного приоткрыл завесу тайны перед тем, как отдать письма, — заметил дворецкий. — Так вот, он все подтвердил. И даже добавил подробностей, о которых в письме упомянуто не было.

Миранда дёрнулась, словно от удара.

— Вы… вы все сговорились!

— Да, — сказала я. — Против тебя. Наконец-то.

Олвинд подошёл к ней. На этот раз быстро. Миранда вскрикнула и попыталась отступить, но он уже схватил её за горло. Не с размаху. А быстро, буднично и страшно. Кожа на его пальцах была горячей, как раскаленное железо.

— Ты бросила мою жену умирать? — прохрипел он, а я видела, как сквозь его кожу рвется зверь.

Миранда зацепилась пальцами за его руку, пытаясь оторвать мертвую хватку. Ногти скребли по плотной ткани перчатки.

— Ол… винд…

— Свою сестру?

Его глаза вспыхнули зеленым. На скулах, там, где падал свет камина, проступила темная, мелкая чешуя. Зрачки сузились в вертикальные щели.

— А потом пришла сюда. Плакала о ней. Просила участвовать в поисках…

Миранда захрипела. Я увидела, как его пальцы сжались сильнее. Еще мгновение — и он сломает ей шею, как Люси. Быстро. Просто. Слишком легко.

— Не надо, — сказала я.

Олвинд не повернулся.

— Ирьяна! — зарычал он, а я поняла, что сейчас разговариваю не с мужем. А с чудовищем.

— Не надо. Прошу тебя, — прошептала я, боясь, что он сейчас свернет ей шею.

Он застыл. Чешуя на его лице не исчезла, но грудь тяжело вздымалась, вдыхая запах её страха. Я подошла ближе. Каждый шаг отдавался болью, но сейчас эта боль была полезной. Она напоминала, почему я стою здесь.

— Не потому, что она не заслужила, — сказала я, останавливаясь в шаге от неё. — А потому, что заслужила нечто хуже, чем смерть.

Олвинд медленно разжал пальцы.

Миранда рухнула на колени, хватаясь за горло, кашляя, жадно глотая воздух. На её щеках размазалась тушь, оставляя черные, уродливые потеки на белой коже.

— Ты… — прохрипела она, поднимая на меня залитые слезами глаза. — Ты чудовище…

Я посмотрела на неё. На чёрное платье. На сбившуюся вуаль. На лицо, с которого слёзы смыли всю эту дорогую, выхоленную красоту.

— Нет, Миранда. Я просто перестала быть удобной.

Она подняла голову. В глазах у неё была ненависть. Хорошо. Ненависть честнее жалости.

— Сейчас граф разводится с тобой, — сказала я. — Лишает тебя содержания. Оставляет без дома. Без имени. Без той красивой жизни, ради которой ты готова была переступить через сестру.

— Родители примут меня, — прошептала она, цепляясь за последнюю соломинку.

— Правда? — я чуть наклонила голову. — После того, как граф Эмери получит развод по причине твоего бесчестия? После того, как весь свет узнает, что ты писала любовные письма герцогу, будучи замужем? После того, как Томас расскажет, где и как ты оставила меня?

Миранда молчала. Только грудь её ходила ходуном.

— Отец не примет скандал, — сказала я. — Мать не примет бедность. А ты принесёшь им и то, и другое.

— Ты не посмеешь.

— Уже посмела.

Олвинд стоял рядом. Я чувствовала его жар. Его ярость. Его желание закончить всё иначе — когтями, кровью, хрустом. Но он молчал. И впервые не решал за меня.

— Знаешь, что самое страшное? — спросила я. — Не боль. Не смерть. Даже не страх.

Миранда смотрела на меня снизу вверх, с колен.

— Нищета.

Она вздрогнула. Попала.

— Та самая, которую ты так презирала. Та самая, которой пугала меня. Та самая, в которую хотела столкнуть всех, кто мешал тебе получить чужое. Теперь тебе придётся жить в ней.

— Нет…

— Да. Перебиваться случайными заработками. Считать медяки. Горбатиться за кусок хлеба. Терпеть чужие взгляды. Чужие руки. Чужие приказы.

Я сделала паузу, давая словам осесть на дне её души.

— И вспоминать, какое роскошное платье было на тебе в тот момент, когда ты отбила жениха у сестры.

Миранда закрыла лицо грязными, дрожащими руками.

— Ты не можешь так со мной…

— Могу.

Я сама удивилась, как спокойно прозвучал мой голос.

— Потому что ты смогла.

Олвинд обнял меня. Не заслоняя. Не оттаскивая. Просто положил руку мне на талию — тяжелую, горячую, надежную. Опору, чтобы я не упала. И я позволила. Приняла эту силу, не теряя своей.

— Хартли, — приказал он.

— Ваша светлость.

— Для этого дома эта женщина больше не графиня. Выведите её.

Хартли поклонился.

— Разумеется. С превеликим удовольствием!

Миранда вскочила, шатаясь.

— Вы не имеете права! Я все еще графиня Эмери! Развод еще не получен!

— Карета графа Эмери уехала, — сообщил Хартли с тихим, едва уловимым удовольствием. — Вместе с графом Эмери.

Миранда резко повернулась к окну. Пустой двор, залитый серым дневным светом, ответил ей лучше любых слов.

— Моя карета…

— Уехала, — сказал Хартли. — Как и ваш, полагаю, бывший муж.

Она посмотрела на Олвинда, в её глазах забилась дикая, загнанная мысль.

— Вы не можете выгнать меня… Я не пешком.

Олвинд ответил раньше, чем я.

— Могу. И выгоню.

Я чуть улыбнулась. Не широко. Не радостно. Просто достаточно, чтобы она поняла: я запомнила каждую её улыбку, каждую её ложь, каждую каплю яда.

— До города дорога одна, сестричка. Ты её знаешь. В конце концов, именно по ней меня должны были найти мертвой.

— Ирьяна…

— Всего хорошего, Миранда. Осторожно. Главное, не сходи с дороги. А то там знаешь сколько капканов осталось…

Хартли открыл дверь. Двое лакеев появились по обе стороны от неё. Не грубо. Но так, что спорить было бессмысленно.

Миранда попятилась.

— Ты пожалеешь. Я… я найду способ, чтобы тебе отомстить! Я его найду! Клянусь…

Я посмотрела ей прямо в глаза, в эти пустые, красивые, жестокие глаза.

— Я бы на твоем месте думала не о мести. А о том, что скоро стемнеет. И тебе придется идти одной по дороге. А в лесу водится достаточно волков.

Она вздрогнула, обнимая себя обеими руками.

Её вывели. Не под руки — сначала она еще шла сама. Гордо. Высоко подняв подбородок. Пытаясь сохранить лицо перед слугами, которые уже видели слишком много. Но на пороге она обернулась.

Я стояла рядом с Олвиндом в комнате, где минуту назад она пыталась занять моё место. И но теперь эта комната снова принадлежала мне.