Нога зажила не сразу.

Лекари говорили, что мне повезло. Что стальные зубья не раздробили кость. Что заражение удалось остановить вовремя благодаря едкой волшебной мази, которой мне каждый вечер мазали шрам. Что через несколько недель я смогу ходить почти как прежде.

Почти.

Это слово раздражало сильнее, чем запах горьких трав, въевшийся в кожу.

Почти здорова. Почти не хромаю. Почти не вздрагиваю, когда за спиной резко хлопает дверь. Почти не просыпаюсь ночью в холодном поту, потому что мне мерещится тяжёлая, пахнущая луком ладонь, зажимающая мне рот.

Олвинд ни разу не сказал мне, что я должна быстрее прийти в себя. Ни разу не попросил забыть. Ни разу не произнёс этих пустых, успокаивающих фраз: «Всё уже прошло! Живи дальше!».

Потому что прошло не всё. Прошёл капкан. Прошла изба. Прошла Люси Смит с её почерневшим зубом. Прошла Миранда, которую вывели из дома Арунделов пешком, в чёрном платье, под молчаливыми, оценивающими взглядами слуг.

Но страх уходил медленно. Он не вымывался горячей водой в купальне, не исчезал от чистых простыней и мягких ночных рубашек. Он сидел глубже. В теле. В памяти. В тех местах, до которых не добирались даже лучшие лекари герцога.

Зато Олвинд добирался. Не словами. Присутствием.

Он сидел в кресле у камина с книгой, которую не читал, когда я делала первые неуверенные шаги по комнате.

Он молча подставлял плечо, когда я делала вид, что опираюсь на стену, потому что мне нужна опора. Он отступал на шаг, когда я хотела идти сама. И подхватывал за локоть за миг до того, как нога предавала меня, и я могла упасть.

Иногда я злилась на эту его невидимую опеку.

— Вы следите за мной, как за фамильной вазой, — бросила я как-то раз, когда он перехватил мою руку, едва я потянулась за графином.

— Нет, — ответил он, не выпуская моего запястья. Его большой палец медленно, почти незаметно погладил кожу над пульсом. — За фамильной вазой я следил бы меньше. Она не спорит. И не склонна к подвигам.

И я отворачивалась, чтобы он не видел предательскую улыбку, которая сама собой рвалась на губы.

Родители писали мне письма. Отец — длинно, тяжеловесно, с рассуждениями о чести семьи и прозрачными намёками на то, что «не мешало бы отблагодарить родителей, вложивших в тебя душу». Мать — слезливо, с упрёками, которые она, конечно же, называла материнской любовью. И тоже с намёками на благодарность и дорогие подарки.

Олвинд однажды вошёл в кабинет как раз в тот момент, когда очередной конверт с гербом Бельвилей вспыхнул синим магическим огнём прямо на серебряном подносе от поднесённой свечи.

— Не прочитаешь? — спросил он, останавливаясь у стола.

— Нет, — я смотрела, как огонь пожирает плотный пергамент, оставляя после себя запах горелого.

Он молча подошёл, взял серебряный нож для бумаг и отодвинул поднос ближе к краю.

— Тогда он тебе не нужен.

Я подняла на него глаза.

— Вы не скажете, что родители остаются родителями? Что кровь гуще воды?

— Нет.

— Не скажете, что я должна простить?

Он посмотрел на догорающий огонёк, который уже погас, оставив на серебре чёрный след.

— Я слишком долго считал, что семья оправдывает многое, — его голос был тихим, но в нём звенела та самая сталь, которую я узнала в первую же ночь. — Теперь знаю: иногда семья — это место, откуда нужно выйти и больше не оборачиваться.

После этого я впервые сама взяла его за руку. Ненадолго. На несколько секунд. Но взяла.

Он не сжал пальцы в ответ сразу. Сначала замер, будто боялся спугнуть, боясь, что это лишь порыв, который исчезнет к утру. И только потом медленно, осторожно накрыл мою ладонь своей. Его кожа была горячей, шершавой, живой.

Так мы и жили. Не как счастливая пара из красивых баллад, которые читали в детстве. Всё приходило, но не сразу. Я не проснулась однажды утром женщиной, которая всё простила и забыла. Он не проснулся мужчиной, который никогда не ошибался.

Когда я впервые после всего пришла в конюшню, Счастливица потянулась ко мне мягкими бархатными губами и ткнулась влажным носом в ладонь, словно укоряла: где же ты была так долго? От неё пахло тёплым сеном, овсом и жизнью.

Я расплакалась прямо там. В чистой конюшне, среди золотистых пылинок в лучах солнца и тёплого дыхания лошадей. Я плакала беззвучно, уткнувшись лицом в её мягкую шею, чувствуя, как из меня выходит то, что давило месяцами.

Олвинд стоял рядом и молчал. Он не стал утешать, не стал гладить по спине. Он просто встал так, чтобы его широкая спина закрыла меня от посторонних глаз любопытных конюхов. Только потом протянул мне яблоко.

— Она ждала тебя, — тихо сказал он.

— А вы? — спросила я, не поднимая головы.

Он помолчал.

— Я тоже.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня так, что я сразу пожалела о вопросе. Не потому что ответ был неприятным. А потому что в его зелёных глазах было слишком много ясности.

Я отвернулась к лошади, проводя ладонью по её тёплой шее.

— Тогда начнём сначала.

— С яблока? — в его голосе мелькнула лёгкая, едва уловимая усмешка.

— С яблока.

Сначала мы гуляли рядом с манежем, шагом. Потом я снова села в седло. Нога ныла, руки дрожали, спина напряжена. Но Счастливица шла ровно. Осторожно. Будто боялась меня потерять снова.

Олвинд ехал рядом. Не впереди, не позади. Рядом. И это тоже было важно.

В лес меня пустили только после того, как его люди прочесали каждый овраг, каждую просеку, каждую звериную тропу. Все капканы убрали. На деревьях появились метки герцогской стражи, предупреждения, что за незаконную охоту в лесу и браконьерство полагается суд. У северной дороги поставили пост.

— Теперь там безопасно, — сказал Олвинд, глядя на тёмную линию леса за лугом.

Я втянула носом воздух. Пахло мокрой землёй, молодой листвой и конским теплом.

— Лес ни в чём не виноват, — сказала я. — Виноваты люди.

Он помолчал, переводя взгляд на меня.

В тот день мы впервые выехали дальше сада. Утро было светлым, прозрачным, почти сказочным, хотя в тени ещё держалась сырость. Солнце ложилось на траву мягкими пятнами. Ветер пах озоном и пробивающейся зеленью.

Мой муж почти не говорил. Только иногда бросал на меня быстрые взгляды, будто проверял: не устала ли, не побледнела ли, не слишком ли сильно сжимаю поводья.

— Я вижу, — сказала я, не поворачивая головы.

— Что?

— Как вы пытаетесь не смотреть на меня каждые три секунды.

— Получается?

— Нет.

Он чуть улыбнулся, и эта улыбка коснулась моей души.

— Значит, буду лучше стараться.

Счастливица фыркнула, словно не поверила. Я рассмеялась. Не громко, но по-настоящему, чувствуя, как смех вибрирует в груди, разгоняя остатки льда.

Олвинд повернул голову. В его взгляде было такое выражение, что смех у меня застрял в горле.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Вы смотрите так, будто я сделала что-то необыкновенное.

— Так и есть.

Я покраснела, чувствуя, как жар подступает к щекам. И впервые не от стыда. А оттого, что меня видят. Не герцогиню. Не замену. Меня.

Мы доехали до небольшой поляны у ручья. Там лес расступился, открывая кусок неба. Вода бежала между камней, прозрачная, холодная, с золотыми искрами солнца. На дальнем краю поляны росла дикая яблоня, ещё тонкая, с кривыми ветвями.

— Здесь красиво, — сказала я, вдыхая полной грудью.

— Я приказал проверить это место трижды, — спокойно ответил он.

— Разумеется.

— Четырежды, — признался он после паузы, и в его голосе не было ни капли смущения.

Я посмотрела на него.

— Герцог Арундел, вы невыносимы!

— Зато последователен, — ответил он, пожимая плечами.

Я хотела спешиться сама. Олвинд понял это раньше, чем я успела перенести ногу через луку.

— Позволь.

— Я уже могу сама! — возразила я.

— Знаю.

— Тогда зачем? — удивилась я, недоверчиво глядя на мужа.

Он подъехал ближе, спешился одним плавным движением и оказался рядом со Счастливицей.

— Потому что хочу.

Я должна была сказать что-нибудь резкое. Что-нибудь о чрезмерной опеке. О герцогах, которые не умеют не командовать. О том, что я не фарфоровая. Но он поднял ко мне руки. Не властно. Не требовательно. Просто ждал.

И я вдруг устала от того, чтобы всё время доказывать, что могу одна. Я могла. Я знала это. Он тоже знал. Поэтому я позволила.

Олвинд обхватил меня за талию и снял с седла так бережно, будто держал не женщину, а что-то хрупкое и бесценное. Когда мои ноги коснулись земли, боль почти не отозвалась. Почти. Я удержалась.

Но он не отпустил сразу. Его руки остались на моей талии. Мои ладони легли на его плечи. Мы стояли слишком близко. Я чувствовала, как сквозь ткань его камзола отдаёт жаром его кожа. Счастливица тихо фыркнула за моей спиной и потянулась к траве, совершенно не интересуясь тем, что в этот миг моё сердце бьётся где-то в горле.

— Ирьяна, — тихо сказал Олвинд.

Я подняла глаза. Солнце проходило через ветви и ложилось на его лицо золотыми полосами. На виске, там, где когда-то проступала чешуя, теперь была только кожа. Живая. Тёплая. Человеческая.

— Что? — полушепотом спросила я.

Он не ответил сразу. Смотрел на меня так, словно всё ещё не верил, что имеет право стоять так близко. Это было странно. Этот мужчина мог приказать закрыть дороги, поднять отряды, судить людей на своих землях, превращаться в дракона и ломать чужие судьбы одним словом. Но сейчас он боялся одного моего молчания.

— Я хочу тебя поцеловать, — прошептал он.

Голос у него был низкий, неровный.

— Очень давно.

Я вдохнула. Лес вокруг стал тихим. Даже ручей будто побежал мягче, тише.

— И почему не целовали? — шёпотом ответила я.

Он чуть склонил голову.

— Потому что раньше я слишком часто брал право там, где должен был просить.

Слова коснулись меня осторожнее пальцев. Я смотрела на него и вдруг поняла, что больше не вижу за его плечом Миранду. Не вижу её улыбку. Не слышу её голос. Не сравниваю себя с ней. Другая женщина, которую он, возможно, любил, осталась в прошлом. В настоящем была я. Та, которую он держал сейчас так, будто весь мир сузился до моего ответа.

— А теперь? — спросила я.

— Теперь прошу.

У меня дрогнули губы. Не от боли. Не от страха. От чего-то тёплого, почти забытого.

— Тогда целуйте, герцог.

Он не улыбнулся. Кажется, не смог. Просто выдохнул, медленно наклонился ко мне и остановился в последнем мгновении, давая мне время передумать.

Я не передумала. Сама подалась навстречу.

Наш первый поцелуй был не таким, каким я когда-то представляла его в девичьих грёзах. Не жадным. Не бурным. Не таким, после которого героини в романах забывают обо всём на свете.

Я ничего не забыла. Ни алтарь. Ни ножницы в руках Миранды. Ни холод оврага. Ни капкан. Ни ладонь Джорджа. Ни письма, перевязанные лентой.

Но всё это вдруг перестало быть стеной между мной и жизнью. И превратилось в путь, который я прошла.

Олвинд целовал меня осторожно. Почти благоговейно. Его губы были тёплыми. Сначала едва касались моих, будто спрашивали снова и снова: можно? не больно? не страшно? И каждый раз я отвечала не словами. Пальцами, сжавшими ткань его камзола. Дыханием. Тем, что не отстранилась.

Потом поцелуй стал глубже. В нём было всё, чего между нами слишком долго не было: правда, сожаление, желание, нежность, страх потерять и невозможность больше притворяться, что мы чужие. Я почувствовала, как его руки дрогнули на моей талии, притягивая меня ещё ближе, стирая последние дюймы между нашими телами.

Олвинд отстранился первым. Совсем немного. Так, что его лоб почти касался моего. Мы оба дышали тяжело, сбивчиво.

— Ирьяна… — начал он, и в его голосе была та самая вина, которую он носил в себе.

— Не извиняйтесь, — тихо перебила я.

Он замер.

— Я ещё ничего не сказал.

— Скажете.

Он закрыл глаза. И впервые за долгое время я сама улыбнулась ему.

— Сейчас не надо.

Он открыл глаза.

— А что надо?

Я посмотрела на Счастливицу, которая невозмутимо жевала траву, на солнечные пятна под деревьями, на лес, который больше не казался мне только местом смерти. Потом снова на него.

— Нужен еще один раз…

На этот раз он улыбнулся. Медленно. Так, будто тоже оттаивал, сбрасывая с себя ледяную коросту, которую носил годами.

— Как прикажете, моя светлость.

Второй поцелуй был уже другим. В нём было меньше осторожности. Больше радости. Больше голода, который мы так долго прятали за этикетом и чужими ошибками.

Потом мы немного увлеклись. Так что если нас спросят, где прошла первая брачная ночь, я сразу скажу, что это был первый брачный день. И вместо спальни была поляна, мягкая трава и его тяжёлый, пахнущий хвоей и ветром плащ. Зато получилось очень романтично, по-настоящему, без чужих взглядов и фальшивых клятв.

— Я люблю тебя, — сказал он, и его голос вибрировал где-то у моей ключицы, когда он лежал рядом, глядя в небо сквозь ветви яблони.

Я перестала улыбаться. Слова повисли между нами. Не тяжело. Трепетно. Я ждала, что мне станет больно. Что внутри снова поднимется тень Миранды. Что я вспомню всё, что слышала за дверью его кабинета.

Но тень не поднялась. Вместо неё был ручей. Солнце. Счастливица, пощипывающая траву вдалеке. Его тяжёлая, горячая ладонь на моей щеке. И мужчина, который однажды любил не меня. А теперь смотрел так, будто прошлое наконец осталось там, где ему место. Позади.

— Я знаю, — сказала я.

Он кивнул. Не требуя ответа. Не торопя.

И именно поэтому я добавила, глядя прямо в его зелёные, ставшие родными глаза:

— Я тоже… люблю… тебя…

Он застыл. Так, будто не понял. Или боялся понять неправильно.

— Ирьяна…

— Не заставляйте меня повторять это еще раз, — я провела пальцами по его скуле, чувствуя, как напрягается мышца под моей ладонью. — Я только научилась говорить это без страха.

Он опустился передо мной, опираясь на локоть, и прижался губами к моей ладони. Поцеловал запястье, место, где бился пульс.

— Не заставлю.

Я смотрела на его склонённую голову и думала о том, что любовь, наверное, не всегда приходит красиво. Не просто вспышка чувств и счастье впереди.

Иногда любовь — это то, что родилось не благодаря, а вопреки. Наверное, это и есть настоящее.

— Что-то мне начинают нравиться прогулки в лесу, — заметила я чуть позже, чувствуя, как его ловкие пальцы ловко и быстро застёгивают шнуровку моего корсета, возвращая меня в мир, где я снова была герцогиней.

Муж улыбнулся, не поднимая головы, и его тёплое дыхание коснулось моей кожи, заставляя снова перехватить дыхание.

— Мне тоже они очень нравятся. Скажу больше. Это первая прогулка в лесу, которая сделала меня по-настоящему счастливым.

Счастливица фыркнула, словно возмущаясь, что мы забыли про неё. Злодей, вороной конь Олвинда, гулял сам по себе… Он вид, что упорно не замечает нас. У него вообще характер ужасный. И конюхи его боятся.

Я рассмеялась, поправляя выбившуюся прядь. Лес вокруг ответил мягким шелестом листьев. Теперь он больше не был местом, где я едва не умерла.

Теперь он был местом, где я впервые по-настоящему выбрала жизнь.

И мужчину рядом