Я смогу, госпожа, — голос у неё дрогнул, но она упрямо сжала губы. — Я очень хорошо буду скорбеть.

— Верю.

Олвинд донёс меня до малого кабинета, где уже были затянуты шторы. На столе лежал лист плотной бумаги, запечатанный чёрным воском. Рядом — пачка писем, перевязанная синей лентой.

Писем Миранды.

Я посмотрела на них и почувствовала, как внутри поднимается холод. Не страх. Уже нет. Остался только сухой, расчётливый интерес. Как у отца, когда он находил нестыковку в чужих векселях.

— Письмо написано? — спросила я.

— Я приказал написать его дворецкому. Так будет правдоподобней, — произнёс Олвинд. — Зачитай.

Хартли взял лист двумя пальцами, будто держал не бумагу, а тонко заточенный скальпель.

Он развернул письмо. Голос его стал сухим, официальным, безжалостным.

— «Графиня Эмери. С прискорбием вынужден сообщить, что ваша сестра, герцогиня Арундел, найдена сегодня на рассвете. К несчастью, помощь опоздала. Её светлость обнаружили в овраге возле северной дороги, с ногой, повреждённой капканом. Герцог Арундел безутешен и уже много часов не выходит из покоев, отказываясь принимать кого бы то ни было. По воле его светлости тело не будет показано никому. Оно выглядит слишком ужасно. Дом Арунделов погружён в траур».

Хартли замолчал.

В комнате стало очень тихо. Даже Олвинд не двигался. Его челюсть сжалась так, что под скулой заходил желвак. Он ненавидел эти слова. Он ненавидел само слово «капкан» на бумаге.

Я смотрела на чёрную печать и думала о том, как эти слова войдут в дом Эмери. Как Миранда разломает воск. Как прочтёт «овраг». И как в первое мгновение, возможно, поверит, что победила.

— Отлично, — сказала я. — Отправляйте.

Хартли поклонился.

— Сию минуту.

Он ушёл. Олвинд всё ещё держал меня на руках, и я чувствовала, как напряжены его мышцы.

— Ты бледная, — сказал он.

— Я мёртвая. Мне положено быть бледной.

Он резко посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула боль, и я поняла, что шутка не удалась.

— Прости, — сказала я тише, касаясь пальцами его щеки. Кожа была шершавой от щетины. Я погладила ее, вспоминая, как слуги тихонько рассказывали о его бессонных ночах. — Не надо было так шутить…

Он донёс меня до комнаты, смежной с той, где ему предстояло принимать Миранду. Там уже приготовили кресло у приоткрытой двери. Из него я могла слышать всё, что происходило в соседней гостиной, но меня не было видно.

На столе лежали письма. Я протянула руку. Олвинд подал мне пачку.

Синяя лента была гладкой, дорогой. Миранда всегда любила красивые ленты. Даже грязь она умела завязать бантом. Я провела пальцем по верхнему конверту. Духи. Её духи всё ещё держались на бумаге. Сладкие, цветочные, тошнотворные. Я вспомнила, как я сидела перед зеркалом в день свадьбы. Как говорила, что я многого не знаю.

Теперь знала. Больше, чем хотела бы.

— Как только Миранда приедет, — сказала я, не отрывая взгляда от писем, — Хартли отдаст это кучеру Томасу. Он должен отвезти их графу Эмери. Немедленно. Лично в руки.

Олвинд помолчал.

— Ты уверена, что Томас это сделает!

— Поэтому сделает, — я перевязала письма снова и положила на край стола. — Вина — тяжёлый груз. Пусть хотя бы сейчас не отойдёт в сторону, когда ему велят.

Олвинд взял пачку и передал слуге за дверью. Тот исчез.

— Ты говоришь загадками, — произнёс муж.

— Ничего, разгадка уже близко, — прошептала я, чувствуя тепло его руки.

Я откинулась на спинку кресла. Нога ныла, пульсируя в такт с моим собственным сердцем. Где-то глубоко внутри всё ещё жила изба: глина под руками, запах плесени, ладонь Джорджа на губах. Но поверх этого поднималось другое. Сухое. Острое. Живое.

— Ну что, мой безутешный муж, — сказала я, глядя на Олвинда. — Готов узнать главную тайну семьи Бельвиль?

Он не улыбнулся.

— Ирьяна…

— Придётся побыть безутешным. Очень безутешным.

— Я и так был, — тихо произнёс он.

Я замолчала. На этот раз шутить расхотелось. В его голосе было столько тяжёлой, непрожитой боли, что мне стало стыдно.

Он опустился передо мной на одно колено.

— Я не хочу, чтобы ты снова причиняла себе боль, — заметил он.

— Я собираюсь причинять себе боль. Я собираюсь причинить ее кому-то, — ответила я.

— Давай я причиню ему боль, — заметил Олвинд. — Вместо тебя…

— Не надо портить мое представление. Только прошу тебя… Что бы ты ни услышал, постарайся держать себя в руках.

Он долго смотрел на меня. Потом поднялся.

— Тогда слушай. Но если тебе станет плохо…

— Я скажу.

Он ушёл в соседнюю гостиную. Скорбеть.

Я осталась одна. Почти. За дверью стояла Нора. В коридоре — люди Олвинда. За закрытыми зеркалами в доме отражалась моя выдуманная смерть.

Прошло, наверное, меньше часа. Но мне показалось, что день успел состариться.

Сначала во дворе послышался шум колёс. Резкий, нетерпеливый.

Я приподнялась в кресле, превозмогая тянущую боль в икре, и осторожно выглянула в окно. Карета Эмери въехала во двор слишком быстро. Лошади были в мыле, их бока ходили ходуном. Томас сидел на козлах бледный, стиснув вожжи так, будто держал не кожу, а собственную совесть.

Миранда выскочила почти сразу. В чёрном. Разумеется.

На ней уже было траурное платье. Не слишком простое. Не слишком скромное. В меру скорбное и очень ей к лицу. Вуаль закрывала половину лица, но я даже отсюда видела, как тщательно она подобрала этот образ. Бедная сестра. Безутешная графиня. Женщина, которой судьба снова даёт шанс.

Пока она входила в дом, Хартли появился у кареты. Томас наклонился к нему. Дворецкий что-то сказал. Протянул свёрток. Письма.

Томас побледнел ещё сильнее. Я не слышала слов, но видела, как Хартли смотрит на него. Долго. Неподвижно. Томас взял свёрток.

Через минуту карета снова сорвалась с места. Без Миранды.

Я медленно опустила занавеску.

— Первый удар, сестричка, — прошептала я, видя, как карета мчится по дороге.

В соседней комнате открылась дверь.

— Откройте, я вас умоляю, — услышала я голос Миранды.

Она плакала. Красиво. Звонко. С надрывом.

— Я прошу вас… Позвольте мне войти… Я не могу… Я просто не могу оставаться одна…

Дверь в гостиную открылась. Я представила Олвинда. Чёрный траурный камзол. Опущенная голова. Лицо человека, который не спал всю ночь. Только я знала, что он действительно не спал. Только не из-за той смерти, о которой думала Миранда.

— Войдите, графиня, — сказал он. Голос был глухим. Безжизненным. Почти идеальным.

Миранда всхлипнула.

— О, боги… Это ужасное происшествие… Это… это худшее, что могло случиться. Бедная Ирьяна… Моя бедная сестричка…

Я сидела за дверью и слушала, как она оплакивает меня. Сначала было странно. Потом мерзко. Потом почти смешно.

— Я не верю, — рыдала Миранда. — Просто не верю… Она была такой… такой…

Она запнулась. Видимо, подбирала качество, которое хотя бы отдалённо подходило мне и не делало её ложь совсем уж смешной.

— Светлой, — наконец выдохнула она. — Да. Такой светлой.

Я медленно прикрыла глаза. Светлой. Как удобно быть светлой после смерти. Мёртвые не спорят. Мёртвые не требуют вернуть жениха. Мёртвые не мешают утешать их мужей.

— Я так виновата перед ней, — продолжала Миранда. — Мы ссорились. Говорили друг другу ужасные вещи. Но разве сёстры не ссорятся? Я помню, как в детстве мы поругались из-за куклы. Папа тогда купил две одинаковые, чтобы мы не плакали…

Я почти увидела эту сцену. Не потому что она была правдой. А потому что Миранда всегда умела делать ложь уютной. В детстве она действительно плакала из-за куклы. Только папа купил вторую не нам обеим. Он купил её Миранде. А мне вернули сломанную.

— Я так жалею, — всхлипнула она. — Я поступила с ней несправедливо. Я должна была поговорить с ней. Обнять. Сказать, что люблю…

В соседней комнате ничего не скрипело. Олвинд молчал. Сидел, низко опустив голову, как и должен был сидеть безутешный муж.

Миранда всхлипнула ближе. Я видела, как она подошла к нему.

— Вы единственный, кто может понять моё горе, — прошептала она. — Все остальные будут осуждать меня. Говорить, что я была плохой сестрой. Но вы… Вы же знаете, что сердце иногда ошибается. Что мы причиняем боль тем, кого любим. Позвольте мне хотя бы сейчас быть рядом с вами.

Я открыла глаза. Вот оно. Не прошло и десяти минут. Моё тело, по её мнению, ещё не остыло, а она уже просила позволения быть рядом с моим мужем.

— Рядом? — тихо спросил Олвинд.

— Вам нельзя оставаться одному, — горячо сказала Миранда. — Горе ломает людей. А я… Я тоже потеряла всё. Сестру. Покой. Дом. Возможно, мужа. Он ужасно не хотел, чтобы я ехала сюда… Я не знаю, что будет со мной… Может быть, в этом есть какая-то жестокая воля судьбы? Мы оба потеряли то, что должны были беречь. Может быть, теперь нам нужно держаться друг за друга?

Я сжала подлокотник кресла. Пальцы заболели.

Внизу, во дворе, снова загрохотали колёса. Звук был резким, грубым, ломающим всю эту скорбную тишину.

Я медленно повернула голову к окну. Карета вернулась.

Томас едва успел остановить лошадей, как дверца распахнулась так сильно, что чуть не оторвалась от петель. Из кареты вылетел Элерс Эмери. Не вышел. Вылетел.

В руке у него была пачка писем. Даже отсюда я увидела синюю ленту, сорванную и болтающуюся, как оторванная жила. Эмери был в ярости. Его грудь тяжело вздымалась, а лицо было перекошено от унижения и злости.

Прекрасно.

Я откинулась на спинку кресла.

— Второй удар, — прошептала я, понимая, что сейчас Элерс пожалеет о том, что променял меня на Миранду.

В доме раздались быстрые, тяжёлые шаги. Громкие. Неуважительные. Кто-то попытался остановить графа. Не смог. Или Хартли мудро решил, что грозу лучше не задерживать на пороге, если она и так предназначена для нужной комнаты.

Дверь в гостиную распахнулась, ударившись о стену.

— Мерзавка!

Миранда вскрикнула.

— Элерс?

— Это что такое?

Письма ударили о стол. Несколько листов разлетелись по полу, скользя по паркету.

— Что? — спросила Миранда. Слишком тонко. Слишком глупо. Слишком быстро.

— Вот это! — рявкнул Эмери, подхватывая лист с пола. — «Мой глупый муж». «Этот дуралей». «Я ненавижу его прикосновения». «Если бы ты только позвал меня, я бы всё бросила». Хочешь, я ещё почитаю? Здесь много. Очень много.

— Откуда это у тебя? — прошептала Миранда, а в ее голосе был только ужас.

Она смотрела на Олвинда. А он молчал. Безутешный вдовец сидел в кресле и смотрел в пол.

— Неважно, откуда! — крикнул Эмери. — Важно, что я женился на лгунье. На женщине, которая писала другому мужчине, пока носила моё имя. На женщине, которая называла меня дураком и считала, что сможет вертеть мной, как захочет!

— Это подделка! — взвизгнула Миранда.

— Подделка? — он рассмеялся. Звук был хриплым, злым. — Они пахнут твоими духами, Миранда. На них твой почерк. Твои обороты. Твои мерзкие маленькие подробности о нашей постели, о моём доме, о моей матери, о слугах. Или ты хочешь сказать, что подделали и это?

— Элерс, я могу объяснить… — задыхалась Миранда.

— Конечно можешь! Ты всегда можешь объяснить. Ты объяснила мне у алтаря, что любишь. Объяснила, что он никогда не смотрел на тебя так, как я. Объяснила, что Ирьяна холодная, скучная, бесчувственная, что ей всё равно, кто будет её мужем. Что она меня ни во что не ставит, что она открыла тебе секрет, что в душе ненавидит меня, но вынуждена принять мое предложение!

Он резко вдохнул. Голос Элерса сорвался, перейдя на хрип.

— А я поверил.

Миранда заплакала. Теперь уже не так красиво. Сбивчиво.

— Я была несчастна…

— Несчастна? — Эмери ударил ладонью по столу так, что подпрыхнула чернильница. — Я дал тебе имя. Дом. Титул. Положение. Украшения. Всё, что ты хотела!

— Я хотела любви!

— Нет, — сказал он зло, сплёвывая слова. — Ты хотела любви герцога. А когда не получила — взяла графа, чтобы не остаться ни с чем.

Молчание. Короткое. Убийственное.

— О, как же я жалею, — произнёс Эмери, выпрямляясь. — Надо было тогда у алтаря выбрать твою сестру. Я хотя бы знал, что она меня ненавидит. И… может быть, постарался бы что-то сделать, чтобы… А, поздно уже!

Миранда всхлипнула, дёрнувшись к нему.

— Не смей… — заревел Элерс. — Это была моя самая большая ошибка. Не Ирьяна. Ты. Ты — моя самая большая ошибка, Миранда.

Я не улыбнулась. Но внутри что-то холодное и тяжёлое довольно упало на своё место. Как монета в пустую копилку.

— Всё, — сказал Эмери. — Я подаю на развод. По причине супружеского бесчестия. Без содержания. Без подарков. Без моего имени. Слышала? Ни одного золотого. Домой можешь не возвращаться. Ты ничего не получишь!

— Ты не можешь! — взвизгнула Миранда.

— Уже могу.

— Мама и папа… — задыхалась она, словно не зная, что сказать.

— Вот к ним и отправляйся. Если примут.

Он сорвал с пальца кольцо и швырнул его на пол. Золото с тяжёлым, глухим стуком ударилось о доски. Один раз. Второй. Покатилось. И остановилось где-то у края ковра, блестя в полумраке.

— Элерс…

— Я видеть тебя не хочу.

— Пожалуйста…

— Олвинд, — резко сказал Эмери, поворачиваясь к моему мужу. — Забирай её, если хочешь. Делай с ней что угодно. Я не хочу, чтобы надо мной смеялись из-за женщины, которая прибежала утешать вдовца раньше, чем высохли чернила на известии о смерти сестры.

Олвинд молчал. Эмери, кажется, ждал ответа. Не дождался. Развернулся и вышел. Шаги его прогремели по коридору. Через несколько минут во дворе снова хлопнула дверца. Карета рванулась с места и уехала.

Я выглянула в окно. Томас сидел на козлах, бледный как мел. Он не посмотрел на дом. Ни разу. Карета исчезла за поворотом.

Миранда осталась. Одна. В чужом доме. Без мужа. Без кареты. Без первой роли, которую так тщательно репетировала.

В соседней комнате она плакала. По настоящему. Почти. Потом плач стал тише. Совсем тихим. А потом она заговорила.

— Это ужасно, — прошептала она. — Он обезумел. Он всегда был жестоким. Вы слышали? Он бросил меня. В такой день… В день, когда умерла сестричка…

Олвинд не отвечал.

— Вы потеряли жену, — сказала Миранда, и в её голосе снова начали прорезаться нотки той самой, выученной нежности. — Я потеряла мужа. Может быть, это судьба? Может быть, боги не просто так оставили нас обоих с этой болью? Вы же не прогоните меня? Мама и папа меня не примут. Элерс меня выгнал. Мне некуда идти…

Я медленно поднялась.

Нора, стоявшая у двери, подалась ко мне, пугаясь моего резкого движения, но я покачала головой.

Сама. На этот раз — сама.

Нога взвыла, требуя пощады, но я стиснула зубы так, что заныли скулы. Я сделала шаг. Потом второй. Боль отступала на задний план, заглушаемая адреналином и холодным, кристальным торжеством.

Я подошла к двери, отделяющей меня от гостиной, и положила ладонь на холодную бронзовую ручку.

— Пора, — тихо сказала я.