Окно вспыхнуло огнем — на одно мгновение, словно молния ударила прямо во двор.

Люси замерла. Джордж побелел.

А потом дверь сорвало с петель. Она ударилась о стену, раскололась, и в избу ворвался холодный дождь, ветер и человек, который уже почти не был человеком.

Герцог. Олвинд. Но не тот, что целовал мне руку в тёплой столовой. На пороге стоял дракон в человеческом облике. Мокрые тёмные волосы прилипли к лицу. На скулах мерцала чешуя. Глаза горели зелёным так ярко, что пугали даже меня. Пальцы заканчивались не ногтями, а когтями. От него шёл жар, будто в избу внесли открытую печь.

Он увидел всё сразу. Меня — на полу, в углу. Люси — с ножом.

Нож в руке Люси дрогнул. Она первой пришла в себя.

— Ой, ваша светлость! — взвизгнула она и тут же попыталась спрятать нож за спину. — Чем обязаны… Это не то, что Вы подумали… Мы её спасли!

Олвинд сделал шаг. Пол заскрипел под его сапогом.

— Ты замахнулась ножом на мою жену.

Голос был тихий. Такой тихий, что страшнее было бы только молчание.

— Нет! Нет, что Вы! — Люси затрясла головой. — Я хлеб резала! Она сама упала! Я ее поднять хотела…

Я не могла говорить. Я только смотрела. Люси вдруг дёрнулась, может быть, хотела броситься к двери. Нож всё ещё был у неё в руке.

Олвинд оказался рядом быстрее, чем я успела вдохнуть. Его пальцы сомкнулись на её горле. Люси захрипела. Нож выпал из её руки и глухо стукнулся о глиняный пол.

— Ваша… свет… — выдавила она.

— За ложь моим людям. За кражу вещей моей жены. За нож, который ты подняла на неё, — произнёс Олвинд ледяным голосом. — Я приговариваю тебя к смерти.

Хруст был коротким. Сухим. Почти тихим. Люси обмякла. Олвинд разжал пальцы. Тело упало на пол рядом с ножом.

Дети завизжали. Джордж издал звук — не крик, не стон. Олвинд повернул голову к нему. На мгновение я испугалась, что он убьёт и его.

Джордж отступил к стене, прижимаясь к бревнам.

— Я… я не хотел… ваша светлость… Я ее отговаривал… Я просил ее не убивать госпожу…

— Твою вину будут разбирать люди, Смит, — сказал Олвинд. — Не я. Благодарите богов за это. Потому что если начну я — суда не понадобится.

Олвинд посмотрел на меня. Всё изменилось. Дракон исчез не полностью. Чешуя всё ещё темнела у висков. В глазах всё ещё горел зелёный огонь. Но он опустился передо мной на колени. Огромный. Мокрый от дождя. С чужой смертью за плечами. И вдруг стал осторожным, словно не зная, как ко мне подступиться.

— Ирьяна.

Я хотела ответить. Не смогла. Губы дрожали. Он протянул руку и остановился, не коснувшись.

— Я могу?

Этот вопрос оказался страшнее всего. Потому что я помнила руки, которые не спрашивали. Отца. Люси. Джорджа.

Я медленно кивнула.

Олвинд выдохнул так, будто до этого сам не дышал. Он осторожно просунул руку мне под спину, вторую — под колени, но, заметив, как я дёрнулась от боли, сразу замер.

— Нога?

Я зажмурилась.

— Капкан, — простонала я.

Его лицо стало пустым. Так камень становится пустым перед тем, как треснуть.

— Я вынесу тебя. Сейчас потерпи. Скоро будут доктора… Тебе совсем немного осталось потерпеть… — шептал он в мой висок.

— Больно…

— Знаю. Я постараюсь не причинить больше, чем уже причинили. Я осторожно… Последний рывок… Чуть-чуть осталось потерпеть…

Он поднял меня. Медленно. И всё равно мир вспыхнул белым. Я вскрикнула и вцепилась пальцами в его мокрый камзол. Ткань под рукой была холодной, но под ней — жар. Живой. Сильный. Олвинд прижал меня к себе. Не крепко. Надёжно.

— Я здесь, — сказал он мне в волосы. — Я держу тебя. Всё хорошо. Ты почти дома.

— Как… — горло снова сорвалось. — Как Вы меня нашли?

Он двинулся к выходу. Через сорванную дверь в избу уже врывались люди. Сапоги, плащи, голоса. Капитан Рейн отдал короткий приказ. Но всё это было далеко. Олвинд ответил, не останавливаясь:

— Серьги. Твои серьги. Их продали в городе. Лорд Этервуд принёс их мне. Его жена купила их слишком дёшево для вещи с клеймом Арунделов. Потом был скупщик. Потом кожевник. Так вышли на Люси Смит.

Я моргнула, пытаясь собрать мысли.

— Я кричала, — прошептала я. — Ваши люди были здесь. Я кричала.

Он остановился. На одно мгновение. Его руки на мне стали каменными.

— Они ушли. Она заставила детей шуметь. Джордж держал мне рот.

— Теперь я знаю, — сказал он снова. Но теперь голос его дрогнул. Сильно. — Теперь знаю, что ты боролась… Ты справилась… Ты почти дома…

У двора стояли люди. Лошади. Факелы. Дождь шипел на огне. Над землёй клубился пар от его тела — драконье тепло встречалось с холодной водой. Олвинд повернулся к капитану.

— Джорджа Смита — под стражу. Дом опечатать. Детей — к лекарю. Потом под опеку герцогского приюта до решения суда.

Джордж рванулся.

— Детей не трогайте! Ваша светлость, прошу! Они ни при чём!

Олвинд даже не повернулся.

— Вы вспомнили, что у вас есть дети, Смит. Жаль, что не вспомнили, когда зажимали рот моей жене.

Я закрыла глаза. Не от жалости. От усталости.

— Что с ними будет? — спросила я шёпотом.

— Тебя этот вопрос больше не должен касаться. Забудь вообще о существовании этой семьи.

— Должен.

— Нет, Ирьяна. Не сейчас. Они просто получат по заслугам. Доверь это дело правосудию.

Он прижал меня ближе, и мир качнулся. Небо снова разорвалось крыльями.

Я не помнила полёта целиком. Только обрывки. Дождь. Холод. Его руки. Чешуя под пальцами. Горячее дыхание у моего виска. Я думала, что буду бояться высоты. Но боялась только одного: что проснусь снова в избе. Что Люси всё ещё идёт ко мне с ножом. Я вцепилась в Олвинда так сильно, как могла.

Замок встретил нас шумом. Крики. Шаги. Свет.

— Герцогиня! Нашли! Лекаря! Быстро лекаря!

Олвинд не отдал меня никому сразу. Он внёс меня сам. Через холл. По лестнице. В комнату, где пахло воском, сухими травами и чистым бельём. Я увидела знакомые шторы. Кресло у окна. Свою комнату. Не избу. Не овчину.

Меня положили на кровать. Осторожно. Но боль всё равно вспыхнула, и я застонала.

— Сейчас придёт лекарь, — наклонился ко мне Олвинд. — Он уже в пути… Если больно, я сейчас его сам притащу… Ты только скажи….

— Не уходите, — выдохнула я. Я сказала это раньше, чем подумала. И сразу захотела забрать слова обратно.

— Не уйду, — выдохнул он, отвернувшись. Я на мгновенье заметила, как напряглась его челюсть.

Лекари появились почти мгновенно. Они говорили быстро, тихо, деловито. Разрезали грубую рубаху. Сняли повязку. Кто-то ахнул, но тут же замолчал. Олвинд стоял у изголовья. Я не смотрела на ногу. Не могла. Но видела его лицо. И понимала: ему тоже страшно смотреть.

— Кость цела, — сказал старший лекарь. — Но глубокое повреждение, воспаление. Нужна очистка. Будет больно.

Олвинд посмотрел на меня.

— Держи меня за руку. Просто держи за руку.

Я хотела сказать, что не нужно. Что я выдержу. Но когда первое зелье коснулось раны, боль поднялась такой волной, что я сама нашла его руку. Схватила. Впилась ногтями. Он не шелохнулся.

— Дыши, — сказал он. — Смотри на меня. Всё хорошо… Ты дома. Дыши… Потом, когда ты поправишься, мы с тобой продолжим занятия. Счастливица уже дома. С ней всё хорошо…

Я смотрела. Потому что на ногу смотреть было нельзя. Потому что его глаза горели зелёным, и этот свет удерживал меня здесь. Не в избе. Не в каморке. Здесь.

Лекарь работал долго. Рану очищали. Поили меня горьким настоем. Потом было тёплое онемение. Потом жар. Потом ощущение, будто внутри ноги кто-то сшивает разорванную ткань тонкими огненными нитями. Я плакала. Беззвучно. От боли. От стыда. От облегчения. Олвинд всё это время держал мою руку.

Когда всё закончилось, лекарь вытер лоб.

— К вечеру она сможет осторожно наступать. Но без нагрузки. Несколько дней — покой. И сон. Рана серьезная. Ещё немного, и заражение крови… Так что повезло, что помощь оказана вовремя.

— Она получит всё, что нужно, — ответил Олвинд.

Лекари вышли. Нора осталась на пороге, прижимая к груди чистую сорочку. Глаза у неё были красные.

— Госпожа…

Я попыталась улыбнуться. Не вышло. Олвинд тихо сказал:

— Позже. Потерпи немного. Я хочу побыть наедине с женой.

Нора кивнула, улыбнулась и вышла. В комнате стало тихо. Наконец-то тихо. Не как в избе, где тишина означала опасность. Здесь тишина была мягкой. С чистыми простынями. С огнём в камине.

Олвинд сидел на краю кровати. Так близко, что я видела, как на его руке медленно исчезают остатки чешуи. Он всё ещё держал мои пальцы. Очень осторожно.

— Ирьяна.

Я закрыла глаза.

— Не сейчас, — прошептала я, понимая, что он скажет.

Герцог замолчал. Прошло несколько минут. Или час. Потом сама спросила:

— Я понимаю, вы любите Миранду, — произнесла я, набираясь сил. — И я знаю, что сердцу не прикажешь…

Он не сразу ответил.

— Я любил ее. Или думал, что любил. Сейчас я уже не знаю… Это не оправдание, но сейчас мне кажется, что я любил не ее, а образ, который придумал. Который она так искусно создавала.

Он опустил взгляд.

Ответ был слишком прямым. Слишком честным. И всё равно от него стало больно. Я отвернулась. Олвинд не удержал мою руку. Позволил мне забрать её.

— Я не должен был молчать, — сказал он. — Я должен был сказать тебе правду сразу. Перед свадьбой.

— Да.

— Я побоялся, — усмехнулся Олвинд.

Я повернула к нему голову.

— Вы?

— Не скандала. Не твоих слёз. Тебя. Того, что правда добьёт тебя в день, когда от тебя уже отняли всё. Я увидел тебя у алтаря. Увидел, как тебя били. Увидел, что ты держишься на одной гордости. И решил, что молчание будет милосердием. Хотя по факту это была трусость.

Слова легли между нами тяжело. Я не знала, что сказать.

— Я не хотел, чтобы ты слышала тот разговор. Но должен был сделать так, чтобы тебе не пришлось его подслушивать. Должен был сказать сам. Всё как есть. Перед алтарем.

— А если бы я не узнала? — спросила я. — Вы бы так и жили рядом со мной, делая вид, что всё хорошо?

— В какой-то момент я вообще забыл о ней. Если бы не письма, в которых она умоляла о встрече, я бы… я бы ее не вспоминал… — вздохнул Олвинд. — Да, не вспоминал бы… Никогда…

Он задумался, и легкая улыбка коснулась его губ.

— Даже сейчас вы улыбаетесь, — произнесла я, чувствуя, что это битва с сестрой проиграна.

— А знаешь, чему я улыбаюсь? — сказал он. — Тому, как кормил тебя с ложечки, когда твои руки были перемотаны бинтами. Тому, как ты боялась в первый раз дать яблоко Счастливице, думая, что она откусит тебе палец. Тому, как пищала, когда Счастливица мотнула головой. Я улыбаюсь этому. Тому, что между нами было. Тому, что между нами начиналось…

Я на мгновенье застыла, не веря собственным ушам.

— Хартли подтвердит, что Миранда имеет право появляться только с мужем и только по приглашению, — произнес герцог.

— Хартли подтвердит всё, что вы скажете, — заметила я, нахмурившись.

— Нет. Хартли подтвердит только то, что видел.

Я усмехнулась. Слабо. Горько.

— Как удобно иметь дворецкого вместо совести.

Он вздрогнул. Слегка. Но не отвернулся.

— Впрочем, я могу отдать вам все ее письма…

Я посмотрела на него.

— Вы готовы отдать все любовные письма моей сестры? Мне? — опешила я.

— Да. Они мне больше не нужны. Можете бросить их в камин.

Я открыла глаза. Он смотрел прямо. Без просьбы понять. Без попытки оправдаться.

Олвинд медленно наклонился и коснулся губами моих пальцев. Я не успела убрать руку. Или не захотела. Поцелуй был лёгким. Почти невесомым.

— Прости меня, — сказал он. — Не только за нее. За все….

Я смотрела на его склонённую голову. На мокрые волосы. На плечи, которые казались такими сильными и вдруг такими усталыми.

— Я не могу сейчас, — честно сказала я.

Он поднял глаза.

— Знаю.

— Я не знаю, смогу ли потом, — вздохнула я, кусая губы.

— Знаю.

— И я всё ещё хочу развод, — произнесла я, хотя развода я уже не хотела.

— Ты всё ещё думаешь о разводе?

Слово прозвучало тише, чем я ожидала. Но прозвучало. Олвинд замер. На этот раз боль на его лице была настоящей. Никакой герцогской маски. Только человек, которому воткнули нож туда, где он сам раньше держал броню.

— Когда ты поправишься, — сказал он медленно, — мы поговорим об этом. Не потому что я запрещаю. Потому что сейчас ты ранена, измучена и едва жива. Но если через несколько дней ты скажешь то же самое… я подпишу. Я отдам тебе все, что ты захочешь… Это поместье, деньги… Все…

Воздух вышел из груди. Я не ожидала. Не после его «развода не будет». Не после всего.

— Подпишете?

— Да. Потому что я уже видел, к чему приводит моё желание удержать тебя любой ценой.

Я отвернулась к окну. За стеклом серел дождливый вечер. Лес был далеко. Но я всё ещё чувствовала его запах. Мокрую хвою. Гниль. Страх. Ладонь на губах. Нож у горла.

Я лежала в чистой постели. Нога больше не горела так страшно. В комнате пахло лекарствами и свежим бельём. За дверью стояли люди герцога. У окна сидел сам герцог. Я была спасена.

И всё равно, закрывая глаза, чувствовала на губах ладонь Джорджа. А у горла — тень ножа.

И тогда я медленно взяла его руку и накрыла себя ею, обнимая ее, как ребенок. Он не мог видеть, но по моим щекам катились слезы.

Я думала. Думала обо всем. Сейчас я уже могла думать, вспоминать, анализировать.

Сначала это были слёзы страха. Потом боли. А потом что-то во мне стало холодным к тем, кто недостоин моей доброты. Не достоин моего прощения. Я слишком многое сносила, слишком многое прощала, отпускала.

Я вдруг подумала не о разводе. О Миранде. Я вспомнила ее улыбку, тайные письма. Она оставила меня умирать в овраге и, возможно, уже представляла, как будет утешать моего мужа.

И я впервые в жизни решилась дать сдачи. Можно было назвать это местью. Но я назвала это справедливостью. Потому что месть хотят, а справедливость — требуют.

— Олвинд, — произнесла я, чувствуя, как мир рушится, чтобы собраться заново.

Он сразу наклонился ко мне.

— Что? Больно? Позвать лекаря?

— Нет. Терпимо. Мне нужны будут все письма моей сестры. Все.

Я облизала губы, вспоминая, как она оставила меня умирать в овраге.

— И вот еще. Завтра ты напишешь ей письмо. О том, что меня нашли мертвой. В овраге возле дороги. Это важно. С ногой в капкане. Это тоже очень важно. Напиши, что тело никому не покажут. Что ты запретил. Дом должен выглядеть так, словно у нас траур. Все слуги должны быть предупреждены о спектакле. Чёрные ленты. Закрытые зеркала. Слуги должны знать, что оплакивают меня.

— Зачем? — прошептал Олвинд.

— Потому что завтра ты узнаешь правду, — вздохнула я. — О моей сестре.