Берриг пах сыростью, дешевым табаком и липким, кислым страхом. Этот запах въедался в поры, перекрывая аромат кожи Ирьяны, который я до сих пор безуспешно пытался удержать в памяти.

Маленький человек с круглыми, ссутулившимися плечами вошёл, кланяясь так низко, что его редкие волосы почти коснулись ворса ковра.

— Ваша светлость… Какая честь… Я рад служить вам…

— Молчать.

Он захлопнул рот. Челюсть дрогнула, но звук не вырвался наружу.

Я открыл бархатный футляр, лежащий на столе. Ткань внутри была продавлена. Футляр был явно не от серёжек.

Две капли застывшего лунного света. Белые камни в тонкой серебряной оправе.

— Вы продали эти серьги леди Этервуд, — мой голос заполнил кабинет, лишенный привычной мягкости.

Этервуд молчал, чувствуя, как воздух в кабинете сгущается. Он изучающе, с брезгливостью смотрел на скупщика. Такие, как Этервуд, презирали скупщиков. И в то же время боялись, что однажды принесут последнюю брошку и выложат на прилавок, умоляя судьбу дать за нее побольше.

Берриг побледнел так, словно я приказал его пытать. Но потом нашелся, постарался успокоиться.

— Я… Я продаю множество вещей, ваша светлость. У меня большой оборот, приказчики… — елейным голосом начал он.

— Вы продали эти серьги леди Этервуд, — давил я, не давая соскочить с темы.

— Возможно, приказчик… — прокашлялся Берриг, чувствуя неприятности.

— Ваш приказчик уже допрошен, — послышался голос дворецкого. — Он говорит, что в тот день за прилавком были именно вы.

Берриг сглотнул. Кадык ходил ходуном под тонкой, влажной кожей. Он еще не понимал, чем обернется дело. Но понимал, что ничем хорошим.

— Ваша светлость, я не знал… — заблеял он. — День был тяжелый, я замотался…

— Что именно Вы не знали? — спросил я, давя еще сильнее.

— Что это… — закусил губу Берриг. Над его верхней губой проступила испарина.

— Что на них клеймо дома Арундел? Или что они украдены? — спросил я, сжимая вокруг него кольцо.

Он судорожно замотал головой, так, что со лба полетели мелкие, грязные брызги.

— Я не знал, что украдены! Клянусь всеми богами! — едва ли не закричал Берриг.

У него уже не выдерживали нервы. Сейчас он сорвется.

— Но клеймо видели, — продолжал я тихим, зловещим голосом.

Скупщик молчал. Тишина в кабинете стала тяжелой, давящей, пахнущей его трусостью.

— Видели, — сказал я за него.

Берриг опустил глаза, глядя на свои дрожащие руки.

— Оно было слабое. Магия почти спала. Я не смог проверить полностью… — оправдывался он, бегая глазами.

— Нет, — произнес я тихо. — Вы не захотели его внимательно рассмотреть, не так ли? И именно поэтому постарались побыстрее сбыть их с рук. Я правильно говорю? Сомнительный товар нужно побыстрее скинуть?

Он задрожал всем телом, и я увидел, как по его шее, от самого ворота рубашки до виска, проступает темная, пульсирующая вена.

— Меня сгубила цена, ваша светлость, — выдохнул он, и это была первая честная вещь, которую он сказал за последнее время.

Он дрожал всем телом. Потом вытирал платочком лицо.

— Она попросила вчетверо меньше, чем вещь стоит. Я понял, что… что можно выгодно перепродать. Я не думал, что леди Этервуд станет рассматривать клеймо.

Этервуд, сидящий в кресле, издал сухой звук. Почти кашель. Почти презрение. Но я не смотрел на него. Мой взгляд был прикован к Берригу, к его бегающим глазам, к его лжи, которая таяла под моим весом.

— Кто принёс серьги? — спросил я.

Берриг облизнул пересохшие губы.

— Женщина.

— Какая? — выпалил я, боясь даже строить догадки.

— Немолодая. Полная. Неопрятная. Похожая на крестьянку. Платок грязный, руки… руки грубые, в заусенцах. Но говорила бойко. Очень бойко, ваша светлость. Торговалась, как на рынке за гнилую репу.

Кровь в висках ударила сильнее, заглушая шум дождя за окном. Воздух в комнате стал горячим. Слишком горячим для обычного камина. Женщина. Какая еще женщина? Откуда у крестьянки серьги моей жены?

— Что она сказала? — в нетерпении произнес я. Я готов был задушить Беррига за его медлительность. Но я понимал, что этот пройдоха — единственная ниточка, которая может привести к Ирьяне.

— Что служила горничной у герцогини. Что госпожа пожаловала ей серьги за верную службу. Что ей нужны деньги на дорогу, потому что служба закончилась. Что герцогиня добрая…

Герцогиня добрая.

Я сжал край стола. Сухое дубовое дерево хрустнуло под пальцами, оставляя вмятины. Берриг отшатнулся, упираясь спиной в дверь.

— Я не хотел зла, ваша светлость. Клянусь. Я просто…

— Жадничали, — выдохнул я, перебирая в уме служанок. Ирьяна жила здесь не так долго. И из прислуги она водила знакомства только с Норой. Я понимаю, если бы Нора получила в подарок серьги. Но эта женщина… Какое она отношение имеет к герцогине? При условии, что здесь работают не крестьяне, а лучшие слуги по рекомендациям.

Значит, крестьянка соврала. Ясно.

Берриг закрыл рот, кивая.

— Кто она? — спросил я, чувствуя, как в груди ревет зверь. Он чувствует шанс. Шанс, что Ирьяна жива.

— Я не знаю.

Я посмотрел на него. Он побледнел так, что губы стали серыми, цвета мокрого пепла.

— Я правда не знаю имени.

— Тогда кто знает?

Он молчал. Слишком долго. Я чувствовал, как внутри поднимается зверь, требуя выпустить его, требуя крови за каждую секунду, которую она проводит в чужих руках.

Я медленно поднялся. Берриг отступил на шаг, прижимая локти к бокам.

— Ваша светлость…

— Кто знает? — заревел я так, что даже Этервуд втянул голову в плечи. — Быстро говори!

— У меня сосед, — выдохнул он, и слова посыпались, словно горох. — Кожевник. Принимает шкуры. Я… Я навёл справки, потому что женщина показалась мне подозрительной. Она слишком… слишком… Слишком не горничная… Она не похожа была на горничную... Сосед сказал, что видел её. Она приносит шкурки и шкуры. Говорит, что ее муж — дровосек. Вот иногда попадается дохлятина. Так она шкуры снимает, выделывает и продаёт…

— Имя.

— Я… я не знаю… Знаю, что она… Жена дровосека. Вроде как бы… Миссис Смит.

Я медленно повернул голову к карте, натянутой на раму. Жёлтая точка. Одна из десятков. Точка, возле которой сегодня ночью уже были мои люди.

Я перевёл взгляд на Хартли. Дворецкий стоял неподвижно, но его лицо осунулось.

— Смитов опрашивали?

— Да, ваша светлость, — кивнул дворецкий, открывая блокнот.

— Когда?

— Сегодня ночью. У меня стоит отметка, — показал запись Хартли.

— Кто был? Быстро его сюда! — взревел я, а дворецкий исчез за дверью.

Через минуту капитан Рейн шагнул в кабинет. Его плащ был мокрым, сапоги в бурой грязи.

— Мои люди, ваша светлость. Двое, — отрапортовал он.

— Что сказали?

— Хозяйка отрицала, что видела герцогиню. Хозяйка сказала, что муж в городе. Дети больны. Дом бедный, следов крови на виду не было. Они слышали детский плач и кашель. Дом не обыскивали.

— Почему? — спросил я.

Капитан сжал челюсть, и я увидел, как желваки заходили под его кожей.

— Они пришли с опросом, не с обыском. Оснований не было. Законы, ваша светлость. Мы не могли ломать двери бедной семьи без вашего личного ордера.

Законы.

Я взял серьги из футляра. Они были холодными, тяжёлыми. Я положил их на карту. Они упали прямо на северную просеку. Две маленькие капли света. Две точки. Как глаза, смотрящие на меня из темноты. Как ответ.

— Основание есть теперь, — сказал я.

Никто не ответил. Воздух в кабинете стал разреженным.

— Ваша светлость… — начал Хартли, делая шаг вперед.

— Поднять людей! — приказал я.

— Сколько взять?

— Всех, кто успеет дойти до конюшни, — бросил я.

Я уже шёл к двери.

— Ваша светлость, карету? — спросил кто-то из свиты, бросаясь следом.

Я остановился. Карету. Для кареты нужно было время. Для лошади — дорога. А у меня больше не было ни времени. Ни дороги. Там, в маленькой избе, женщина с чужими серьгами что-то знала про мою жену. Знала и молчала.

Я посмотрел на карту в последний раз. На жёлтую точку. На место, где мои люди спрашивали — и не нашли.

— Нет, — запоздало ответил я. — Обойдусь без кареты.

И пошёл не к конюшне. К террасе.

Хартли понял первым. Его глаза расширились, но он не стал спорить.

— Открыть южные двери! — крикнул он, и его голос, обычно такой ровный, сорвался на хрип. — Всем отойти от крыльца! Немедленно!

Дождь снова бил по камню. Ночь висела над домом чёрная, тяжёлая, мокрая. Вода мгновенно промочила камзол, прилипла к коже, но я не чувствовал холода.

Впервые за эти дни я почувствовал не только страх. Я почувствовал направление.

Северная просека. Люси Смит. Серьги Ирьяны.

Жива. Она должна быть жива. Потому что иначе этот мир не имел права жить дальше. Я выжгу этот лес дотла. Я переверну каждый камень. Я разорву эту женщину на части голыми руками, если она причинила ей хоть каплю боли.

Я позволил дракону подняться изнутри.

Это никогда не было легко, но сейчас боль была желанной. Кости разошлись, ломаясь и срастаясь заново, удлиняясь, выворачиваясь наружу. Кожа вспыхнула нестерпимым жаром, покрываясь тяжелой, непробиваемой чешуёй. Пальцы стали когтями, впивающимися в мокрый камень террасы. За спиной распахнулись крылья, разрезая тяжёлый, мокрый воздух.

Кто-то за спиной вскрикнул.

Мне было всё равно. Люди могли идти следом. Капитан мог брать отряд. Хартли мог молиться тем богам, которых я уже истерзал просьбами.

Я рванулся в небо.

Ветер ударил в лицо, срывая остатки человеческого облика. Земля уходила вниз, превращаясь в размытые пятна тени и дождя. Мир сузился до одного запаха. До запаха мокрой хвои, гнилой листвы и запаха надежды.

Я летел на север. Туда, где в маленькой грязной избе женщина с чужими серьгами решила, что сможет спрятать правду от меня.