Каждое дыхание Люси за печкой звучало как отсчёт времени, которое мне осталось. Я лежала на боку, поджав руки к груди, и старалась дышать так тихо, чтобы они думали, будто я сплю.

Корка хлеба, которую она бросила мне вчера, давно исчезла. Я съела её крошка за крошкой, но во рту всё равно стоял вкус плесени.

Нога пульсировала. Повязка за ночь стала влажной и тугой, впивалась в кожу. Кожа под ней горела, будто туда залили кипяток. Иногда боль уходила глубже, в кость, и меня начинало мутить. Я стискивала зубы так сильно, что ныли скулы, но не издавала ни звука.

Я боялась уснуть. Не потому что мне снились кошмары. Кошмары были бы милостью. В кошмаре можно проснуться. А здесь я уже проснулась. Здесь я слышала, как женщина у печи решает, сколько можно получить за моё мёртвое тело и как половчее это всё провернуть.

За печью заворочалась Люси. Я замерла. Дыхание застряло в горле. Но она только перевернулась на другой бок и тихо выдохнула. Джордж не спал тоже. Я слышала его дыхание — тяжёлое, неровное.

Может быть, он думал. Может быть, молился. Может быть, убеждал себя, что не сделает того, что предлагала жена.

Я бы хотела поверить. Но я уже слишком хорошо знала цену его «не хочу».

Не хочу — не значит не сделаю. Не хочу — значит только то, что человеку неприятно. А неприятное можно пережить, если жена рявкнет достаточно громко. Если дети голодные. Если тело можно сбросить в овраг и потом плакать у ног герцога.

Под утро я всё-таки провалилась. Не в сон. В чёрную, липкую яму, где не было ни образов, ни слов. Только усталость.

Вернул меня голос Люси. Тихий. Очень близкий.

— Давай. Пока спит. Раз — и всё. Быстрее будет.

Внутри у меня всё похолодело. Я не пошевелилась. Даже ресницами. Лежала, повернувшись лицом к стене, и смотрела в щель между досками.

— Люси, нет, — глухо сказал Джордж. Он стоял где-то у стола. Скрипнула доска под его тяжестью.

— Что — нет?

— Я не буду.

— Будешь. Детей голодными оставишь? Или опять будешь мне рассказывать, какой ты добрый? От доброты картошка в погребе заведётся?

— Она человек, Люси.

— Человек? — голос жены стал ядовитым, шипящим. — А мы кто? Мы всю жизнь в грязи, в долгах, в воплях детских. А она полежала сутки на моей овчине — и уже человек? Дочку твою любимицу схоронили. Потому что лекарств не было. А лекарств почему не было? Потому что денег не было на лекарей. Ты хочешь, чтобы мы всех детей закопали?

Я услышала шаги. Люси подошла ближе.

— Да если б не мы, она бы в лесу сдохла. Мы её спасли. Теперь пусть хоть польза будет.

Что-то звякнуло. Металл о дерево.

Я осторожно, совсем чуть-чуть, приоткрыла глаза. Сначала увидела край стола. Потом руку Люси. Красную, широкую, с трещинами на костяшках. В руке у неё был нож. Не кухонный. Длинный. Тяжёлый. С тёмной деревянной рукоятью. Нож для забоя.

Люси проверила лезвие большим пальцем и довольно цокнула языком.

— Хорошо. Тогда я сама, трус. Надо ж было связаться с трусом! Тьфу на тебя!

Джордж шагнул к ней.

— Люси…

— Молчать.

Он остановился. Всего одно слово. И он остановился. Я смотрела на его большие, грязные сапоги возле стола. Они могли сделать ещё два шага. Не сделали. Потому что сила в руках не значит ничего, если внутри человек давно научился не перечить и соглашаться.

Люси повернулась ко мне.

— А ты потом спасибо скажешь, — сказала она мужу. — Когда дети сытые будут. Когда в городе домик купим.

Она двинулась ко мне. Я резко распахнула глаза.

Люси замерла. На её лице сначала мелькнуло раздражение. Потом улыбка.

— Проснулась, значит.

Я дёрнулась назад, но за спиной была стена.

— Не подходите, — прохрипела я. Голос оказался сорванным, едва слушался.

— А то что? Укусишь?

Я попыталась подняться. Нога вспыхнула болью. Я вскрикнула, но всё равно рванулась в сторону. Тело не послушалось. Я зацепилась рукой за край овчины, сорвала её вместе с собой и рухнула на земляной пол. Удар выбил воздух из груди. Боль в ноге стала такой острой, что меня вывернуло бы, если бы в желудке было хоть что-то, кроме сухаря.

— Куда? — Люси шагнула ко мне.

Я поползла. Пальцы скребли грязь, солому, мусор. Ногти ломались. Больная нога тянулась за мной чужой, мёртвой тяжестью. Я не могла на неё опереться. Не могла бежать. Но могла отползать. И делала это.

— Джордж, — выдохнула я. — Пожалуйста… Остановите её.

Он стоял у стола. Лицо серое. Рот приоткрыт.

— Люси, не надо.

Не шагнул. Не схватил её за руку. Не выбил нож. Просто сказал.

— Не надо, — передразнила она со всем презрением. — Какой ты у меня добренький. А как дети есть просят, ты тоже им скажи: «Не надо». Пусть от твоей совести сыты будут.

Я отползла в угол между стеной и старым сундуком. Там пахло плесенью и мышами. Дальше было некуда. Люси шла медленно. Не потому что боялась. Потому что наслаждалась. Нож блестел в её руке тусклой полосой.

— Видишь, как мы живём? — спросила она, оглядывая избу. — Крыша течёт. Дети кашляют. А у тебя на ушах такие камушки были, что за них можно год жить.

— Возьмите всё, — прошептала я. — Украшения, платье… Я скажу, что вы спасли меня. Я клянусь.

— Клянутся они, — фыркнула Люси. — Все вы клянётесь, пока нож не увидите.

Джордж сделал шаг. Наконец-то.

— Люси… Успокойся…

Она резко обернулась, и даже мне стало страшно.

— Я сказала — молчать!

И дровосек остановился снова.

Люси снова повернулась ко мне.

— Ничего, — сказала она почти ласково. — Быстро будет. Я ж не зверь.

Я закричала. Просто криком. Горло разодрало огнём. Я кричала так, как не кричала даже в капкане. Не от боли. От бешеного, животного желания жить.

— Помогите! — сорвалось наконец. — Помогите!

Люси бросилась вперёд.

— Ах ты тварь! Заткни свой рот!

Она замахнулась.