— Украшений…

Слово повисло в воздухе кабинета, тяжелое и нелепое.

Я замер. На мгновение мой разум зацепился за старый список. О том заказе из столицы. О бархатных футлярах, которые я велел приготовить для неё. О своих жалких, глупых попытках окружить её красотой, засыпать пустоту между нами блеском камней, когда сам же отнял у неё главное — правду. Я думал, что драгоценности заставят её почувствовать себя нужной. Наивный, слепой дракон.

— Каких украшений? — мой голос звучал глухо, словно из-под толщи воды.

— Лорд Роуленд Этервуд, ваша светлость. Он просит принять его немедленно. Дело, по его словам, крайне деликатное.

Этервуд.

В памяти всплыл образ сухого джентльмена из древнего, беднеющего, но всё ещё безупречно чистого рода. Один из тех, кто мог продать последнюю лошадь и заложить фамильное серебро, но никогда не продал бы честь своих предков.

— Хорошо. Я приму его.

Лорд Этервуд вошёл через минуту. От него пахло пылью старых архивов. Высокий, худой, седой. На нём был тёмный сюртук без лишней вышивки, ткань потёрлась на локтях и у манжет, но ни одна нитка не смела торчать. Каждая пуговица знала своё место последние сорок лет.

Он поклонился. Угол его спины был идеально прямым.

— Ваша светлость. Простите за позднее вторжение.

— Говорите.

Он не обиделся на мою резкость. Только чуть кивнул, словно именно такого тона — хриплого, срывающегося, на грани срыва — и ожидал от человека, у которого пропала жена. От человека, который сам её прогнал.

— Обстоятельства крайне неприятные. И я предпочёл бы, чтобы они не стали достоянием общественности. Я мог бы повременить с визитом, но завтра дебют моей Элис. Младшей. И как бы повременить уже не получится.

— Ближе к делу.

Этервуд достал из внутреннего кармана маленький бархатный футляр. Положил его на стол. Пальцы его, сухие и жилистые, на мгновение задержались над крышкой, прежде чем откинуть её.

Серьги.

Две капли застывшего света. Они показались мне знакомыми.

Я не сразу понял, почему перестал дышать. Потом память ударила так сильно, что в висках застучало.

Ирьяна за ужином. Дрожь пламени свечей на её скулах. Эти серьги — у её шеи. Я помнил, как холодный блеск контрастировал с тёплой, живой кожей. Я тогда подумал, что они слишком мёртвые для неё. Что они оскорбляют её тепло. И ничего не сказал. Как всегда. Ничего.

Я протянул руку. Пальцы предательски дрожали. Я взял одну серьгу. Камень обжёг кожу холодом.

— Откуда они у вас?

Этервуд чуть сжал губы.

— Моя супруга приобрела их как редкую вещь. По её словам, на небольшом благотворительном аукционе.

— По её словам?

— Именно. Я не имею привычки проверять покупки супруги, ваша светлость. Но вещь показалась мне… слишком хорошей для случайного аукциона. Я рассмотрел оправу под лупой и заметил клеймо. Пришлось применить немного магии, и я увидел клеймо вашей семьи.

Я поднял на него глаза. В моей руке была застывшая капля света. Моя жена. Частичка её реальности, которая должна была лежать в шкатулке в её спальне. Или быть на ней. В лесу. В грязи. В крови.

— И вы пришли ко мне, — прошептал я, понимая, что это зацепка. Если она в лесу, то как её серёжки оказались у Этервуда.

— Да. Вы понимаете, я ни в коем случае не предполагаю ничего дурного с вашей стороны. Но украшения с родовым клеймом редко оказываются в продаже без причины. Банкротство. Наследственный спор. Или… кража.

Он помолчал, подбирая слова.

— Вы, вероятно, помните историю баронессы Винтерс. Её горничная вынесла гранатовый гарнитур. Через месяц баронесса увидела его на маркизе Рейвенхолл прямо на балу у канцлера. Скандал едва не погубил две семьи. У меня три дочери на выданье, ваша светлость. Я не могу позволить даже тени подобного слуха. Особенно во время дебюта младшей. Жена настаивала, чтобы она была в них, поэтому я решил проверить.

Я смотрел на серьги. На маленькие капли света в своей ладони.

Они были здесь. В доме. В тепле.

Не в лесу. Не на ней. Не в её шкатулке. Здесь.

Кто-то снял их с неё. Кто-то держал эти камни в своих грязных руках. Моя внутренняя тварь подняла голову, и в ушах зазвенело от тихого, утробного рыка, который я не смог подавить.

— Ваша супруга сказала — аукцион? — выдавил я.

— Да, — закивал Этервуд.

— Какой?

— Этого я и не смог выяснить. Очень странная ситуация с этим аукционом. Обычно там дают свидетельство о приобретении… А тут ничего не было… Поэтому пришёл лично. Я хотел бы знать, имеет ли моя жена право носить эти серьги. Или одна из моих дочерей. Не обернётся ли это скандалом?

Я закрыл футляр. Очень медленно. Бархат обжёг мне пальцы.

— Хартли.

Дворецкий шагнул вперёд из тени.

— Узнать всё о благотворительном аукционе, где леди Этервуд могла приобрести эти серьги. Немедленно.

— Да, ваша светлость.

— И отправьте человека к леди Этервуд. Без шума. Без оскорблений. Мне нужно имя продавца.

Этервуд чуть побледнел. Его гордость пошатнулась.

— Ваша светлость…

— Ваша семья не будет втянута в скандал, если вы говорите правду, — похлопал я по руке лорда. — Более того, я буду вам обязан. Эти серьги были на моей пропавшей супруге. И это пока единственная улика…

Этервуд напрягся и шумно выдохнул.

— Я буду вам очень благодарен, если вы поможете мне. Я лично составлю протекцию для ваших дочерей, — заметил я, видя, как Этервуд замирает.

— Я напишу письмо супруге, — прошептал Этервуд. — Разрешите?

Он взял бумагу и стал писать. А потом вручил конверт дворецкому.

— Пусть ваш человек передаст это моей жене, — вздохнул он, с тревогой видя, как дворецкий уносит письмо.

Он сел. Спина по-прежнему прямая, руки сложены на коленях.

Мы ждали. Маятник напольных часов отбивал секунды — тяжело, монотонно, словно кто-то забивал медные гвозди в крышку моего гроба. Каждые четверть часа раздавался удар, и я вздрагивал, словно от пощечины. Этервуд молчал. За это упрямое, достойное молчание я почти уважал его.

Хартли вернулся через сорок минут. С ним — мой человек из городской службы. От него пахло мокрой шерстью, конским потом и городским туманом.

— Докладывайте, — сказал я, не сводя глаз с двери.

— Благотворительного аукциона не было, ваша светлость. Это была маленькая женская… неправда.

Этервуд закрыл глаза. Коротко. Не от удивления. От тяжелой, семейной досады на собственную жену.

— Продолжайте, — подался вперёд я.

— Леди Этервуд приобрела серьги у комиссионера Беррига на Южной улице. По её словам, вещь была “слишком хороша, чтобы упустить”. Историю про аукцион она сказала супругу, чтобы…

— Я понял, — сухо произнёс Этервуд, не открывая глаз.

Я не смотрел на него. Мой взгляд был прикован к бархатному футляру на столе. Южная улица. Лавка комиссионера. Туда несут вещи, чтобы закрыть долги.

— Беррига доставить сюда! — приказал я.

— Он уже внизу, ваша светлость, — тихо сказал Хартли. И его лицо просияло от гордости за предусмотрительность.

Я медленно выдохнул. Хартли был хорош. Изумиленьно хорош.

— Введите.