Миранда качнулась.

Она знала, что я должен поймать её. Так делали все мужчины в её мире. Так делал Элерс и все ее поклонники.

Но я лишь смотрел, как её пальцы находят опору на спинке кресла. Кожа на её руках была белой, натянутой.

Она опустилась в кресло. Тяжело, с придыханием.

Хартли отступил на шаг у двери, смотрел в гобелен. Он умел смотреть в гобелены так, что все начинали завидовать его временной слепоте.

— Я не сплю ночами, — выдохнула Миранда. Её голос дрожал. — Мне снятся кошмары. Лес. Тьма. Звери. Я просыпаюсь и думаю: а вдруг она зовёт? А вдруг ей больно? А вдруг она одна? Разве я могу быть в стороне?

Запах её духов. Роза, мускус, что-то сладкое, почти приторное. От этого запаха в кабинете становилось душно.

— Можете, — сказал я.

Она замерла. Ресницы дрогнули.

— Что?

— Вы можете быть в стороне, графиня. Раньше вас как-то мало волновали несчастья сестры. Напоминаю, вы даже являлись их причиной. Сейчас вам не о чем волноваться. Вы замужняя женщина. Ваш дом теперь — дом вашего мужа.

Я видел, как эти слова входят в неё. Не как удар. Как игла, входящая в сустав. Точно под хрящ.

Её пальцы сжали кружевной платок. Ткань побелела.

— Элерс понимает мою боль. Он поддерживает меня. Он сам отпустил меня на поиски сестры…

Глупый, глупый Элерс. Или просто кто-то очень хорошая актриса.

— Прекрасно. В следующий раз приезжайте с ним.

— Вы хотите, чтобы я привезла мужа сюда?

— Я хочу, чтобы вы помнили, что он у вас есть, — в моем голосе была стужа.

Воздух между нами стал другим. Тонким, звенящим. Она смотрела на меня, и в её глазах стояли слезы.

— Вы изменились, — тихо сказала она, словно сожалея.

Я опустил взгляд на карту. На северную балку. На красную отметку.

Там, в темноте, моя жена могла кричать. А я стоял в тёплом кабинете и выгонял её влюбленную сестру, которая потеряла стыд, совесть и честь. Я вспомнил письма, в которых не желал ее видеть. Я прямо писал об этом. Но она не слушала, питая какие-то свои надежды.

— Нет, я не изменился, — сказал я, и голос мой звучал чужим, глухим. — Я просто увидел вас такой, какая вы есть на самом деле. Без этой притворной слабости, без ваших ахов, улыбок и вздохов.

Миранда поднялась. Уже без попыток упасть. Спина прямая.

— Когда Ирьяну найдут, — произнесла она, и маска скорбящей святой снова легла на её лицо, — сообщите мне. Прошу.

— Хартли сообщит графу Эмери, — кивнул я.

Она вздрогнула. Настоящий страх.

— Как пожелаете, ваша светлость. Я лично напишу графу о результатах поиска.

Этого она выдержать уже не могла. Миранда направилась к двери, и как только дверь за ней закрылась, я выдохнул.

Я закрыл глаза.

Если бы Ирьяна видела её сейчас. Если бы она слышала этот разговор. Она бы поняла, что между мной и Мирандой все закончилось, даже толком не начавшись. Она была бы спокойна. А я был бы счастлив.

Я сжал край стола. Дерево впилось в ладонь.

Нет.

Если она вернётся живой…

Когда она вернётся живой.

А вдруг она попросит развод? Как только вернется? Она же просила его?

Я задумался и почувствовал, как боль прорастает в душе. Да! Я подпишу развод. Если она попросит. Отдам ей дом, деньги, имя, свободу. Всё, что она захочет. Пусть уедет. Пусть не смотрит на меня. Пусть ненавидит меня до конца жизни.

Только пусть найдется живой. Живая ненависть лучше любой могилы.

— Ваша светлость.

Я открыл глаза. Хартли всё ещё стоял у двери.

— Я возвращаюсь в лес, — предупредил я. — Твоя задача принимать результаты поисков. Потом отчитаешься мне.

— Сейчас? В лес? — удивился дворецкий.

— Сейчас.

— Ночь, ваша светлость, — простонал старик. — Там ничего не видно…

— Тем лучше. Дракон видит ночью лучше, чем вы днём.

Хартли шагнул вперёд, глядя на меня с отеческой заботой.

— Может быть, хотя бы час сна… Всего часик. Я вас разбужу ровно через час… или если что-то случится.

Я посмотрел на него. Он замолчал.

Через несколько минут я стоял на террасе. Дождь бил по лицу. Холодный, мелкий, злой. Он смывал запах роз.

Я позволил телу разорваться.

Это никогда не было легко. Кости трескались, выворачиваясь наружу. Кожа вспыхивала жаром, сгорая и рождаясь заново в чешуе. Пальцы становились когтями, раздирающими воздух. За спиной распахнулись крылья, и их вес продавил доски террасы.

Где-то внизу испуганно заржала лошадь.

Я поднялся в небо.

Лес лежал подо мной чёрным, дышащим морем. Я кружил над ним, пока ветер не стал резать глаза, пока мир не сузился до запахов, линий, теней.

Я опускался ниже. Нюхал мокрую землю. Мох. Кровь зверя. Гниль. Дым из хижин. Лошадиный след. Человеческий страх.

Но её запах ускользал.

Слишком много дождя. Слишком много леса. Слишком много времени.

Я нашёл старую яму. Пустую.

Нашёл волчью лёжку. Пустую.

Нашёл обрывок ткани, который оказался грязной тряпкой углежога.

Нашёл свежую кровь. Заяц.

Не она. Не она. Не она.

К рассвету я вернулся. Не потому что сдался. Потому что крылья начали дрожать от усталости, а глаза — видеть то, чего не было. Тени, которые складывались в её силуэт. Шорохи, которые складывались в её крик о помощи.

На карте появились новые отметки. Бессмысленные. Жестокие. Пустые.

Я сидел над ними, не помня, как снова оказался человеком. Холод пробирал до костей, хотя камин горел так, что пламя едва не лизало ковёр.

Кто-то опустил мне на плечи плащ. Хартли.

Кто-то подал горячий чай. Я не взял.

— Ваша светлость, — сказал капитан Рейн уже утром. — Люди продолжают прочёсывать лес. Но я обязан повторить…

— Не повторяйте.

— Надежды почти нет.

Я поднял глаза. Он побледнел.

— Надежда есть, пока я не увижу её.

— Живой?

Я молчал. Он понял. И опустил взгляд.

День прошёл в докладах. В пустых следах. В чужих голосах, которые боялись дышать в моём присутствии.

К вечеру я задремал над картой. Не уснул. Провалился на несколько минут в тяжёлую, чёрную яму, где не было ни сна, ни отдыха.

Мне снилось, что Ирьяна стоит по другую сторону стекла. Грязная. Бледная. Живая. Я стучу по стеклу, а она не слышит. За её спиной кто-то закрывает дверь.

Я проснулся от стука. Резко. Так, будто в грудь вошёл клинок.

Хартли стоял у двери.

— Ваша светлость, — голос дворецкого показался встревоженным.

— Что? — прохрипел я, растирая глаза.

Голос был чужим. Неприятным. Больным.

— К вам посетитель, — обернулся Хартли.

— Я никого не принимаю, Хартли! — в раздражении закричал я. — Никого! Пусть свои соболезнования и письма оставят на столике! Сколько раз я должен это повторить!

— Погодите… Он утверждает, что дело касается украшений герцогини, — выдохнул дворецкий.