На карте лес выглядел слишком простым.

Плотный, пожелтевший от времени пергамент, туго натянутый на дубовую раму. Зелёные пятна густых чащ, тонкие чёрные линии троп, голубые жилки ручьёв, серые отметины оврагов. На карте всё было послушным, мёртвым и подконтрольным. Лес умещался на этом столе. Его можно было прижать ладонью, разделить на квадраты, обвести пером, отдать приказ: северную просеку — прочесать, южную балку — проверить, старую дорогу — перекрыть.

На карте не было сырости. Не было мха, скрывающего гнилые ямы. Не было звериных чащоб, где человек исчезает, не успев крикнуть. Не было крови. И не было её голоса, который теперь звучал у меня в голове громче, чем шум дождя за окнами.

Я смотрел на пергамент уже столько часов, что линии начали плыть, распадаясь на чёрные мурашки. Свечи выгорели почти до основания. Густой воск стекал на серебряные подсвечники мутными потёками, застывая уродливыми наростами.

Кто-то менял свечи. Кто-то приносил новые рапорты. Кто-то уходил, шаркая мокрыми сапогами. Кто-то возвращался, пахнущий прелой листвой и озоном.

Люди двигались вокруг меня, но я почти не видел лиц. Только грязные подолы плащей. Только дрожащие от холода и усталости руки. Только следы, которые они оставляли на моём паркете.

Карта была покрыта моими отметками.

Красный сургуч — место, где конюхи приняли Счастливицу. Лошадь вернулась одна.

Чёрная тушь — липкие, пахнущие медью пятна на кожаной луке седла.

Синий карандаш — грязный, намокший обрывок голубого шёлка, найденный у терновника.

Жёлтые точки — дома лесников, арендаторов, дровосеков, углежогов. Всех, кто имел право дышать воздухом в моих владениях.

В моих владениях.

Я усмехнулся бы, если бы мышцы лица ещё помнили, как это делается.

Мой лес. Моя жена пропала в моём лесу. Моя жена истекала кровью где-то среди моих деревьев, моих оврагов, моих дорог. И я, хозяин этих земель, не мог её найти.

— Ваша светлость.

Голос Хартли прозвучал сбоку тихо, но отчётливо. Я не повернул головы, продолжая сверлить взглядом серое пятно северной балки.

— Что?

— Вам нужно поесть.

На стол рядом с картой, стараясь не задеть пергамент, поставили серебряный поднос. В воздух ударил густой, тёплый запах мясного бульона, печёного лука и свежего хлеба.

И на мгновение меня накрыло воспоминанием так резко, что пальцы сами сжались, до хруста уперевшись в край стола.

Ирьяна за столом. Я подношу ложку к ее рту, к ее губам. И она принимает ее… Я помню, как она облизывала губы, как вздыхала, глядя на свои замотанные руки. И мне ужасно нравилось ее кормить с ложечки. Было в этом что-то такое, чего раньше я никогда не делал.

Я тогда думал, что даю время. Себе и ей. Ей, чтобы привыкнуть ко мне. Себе, чтобы разобраться и понять, почему эта женщина кажется мне особенной? Почему я стал реже думать о ее сестре, словно она стала каким-то фоновым шумом. Почему я смотрю ей в глаза, пытаясь найти в них что-то, что она подарит только мне.

Теперь я знал правду. Молчание тоже может быть ножом. Я просто резал её по кусочкам, сидя напротив, и называл это терпением.

— Уберите, — сказал я, не отрывая взгляда от карты.

— Ваша светлость, вы не ели почти двое суток. Если вы…

— Моя жена сейчас в лесу. Голодная, замёрзшая, раненая, — с раздражением произнёс я.

Он замолчал. Тишина в кабинете стала ватной, давящей. Я наконец поднял глаза.

Дворецкий стоял напротив, прямой, как всегда, но лицо его осунулось, словно за эти сорок восемь часов он тоже потерял что-то своё, что нельзя было вернуть.

— А я тут есть, значит, должен? — спросил я. Голос звучал чужим — хриплым, плоским.

Хартли медленно опустил взгляд на поднос.

— Потому что, если вы рухнете, искать её станет некому.

Я смотрел на него. Он выдержал этот взгляд. Храбрый человек. Глупый. Храбрый.

— Я не рухну.

— Ваше тело может быть иного мнения, милорд, — осторожно заметил Хартли.

— Тогда я заставлю его передумать, — отрезал я, отвергая эту заботу.

Хартли вздохнул. Очень тихо, почти незаметно. Так вздыхают старые слуги, которые знают своего хозяина слишком давно и понимают: сейчас говорить бесполезно, упрямство хозяина сильнее законов природы.

— Поднос оставить? — в голосе дворецкого была надежда.

— Нет, — резко ответил я. — Не надо.

Он взял поднос, но у самой двери остановился, словно колеблясь, нарушать ли субординацию. Слуга открыл дверь и что-то шепнул Хартли.

— Капитан Рейн вернулся с северной балки, — объявил дворецкий.

— Зовите! Живо!

Хартли вышел, бесшумно притворив тяжёлую створку. Я снова опустил взгляд на пергамент. Северная балка была обведена дважды, линия была рваной, нервной. Там начинались старые охотничьи тропы. Там земля превращалась в предательскую кашу после дождей. Там даже опытные егеря ходили, держась за корни деревьев.

Ирьяна могла оказаться там? Она, которая боялась слишком резко тянуть поводья. Она, которая впервые училась слушать лошадь. Она, которая смеялась, когда Счастливица осторожно тянулась к яблоку с её ладони, щекоча пальцы бархатными губами.

Я закрыл глаза. На миг.

И сразу увидел кровь. На седле. На ремнях. На белой шерсти у стремени.

Я открыл глаза, выдыхая рывком.

Дверь кабинета распахнулась. Капитан Рейн вошёл, снял промокшую шляпу и поклонился. Его плащ был тяжёлым от воды, сапоги в бурой грязи до колен. На щеке — свежая, распухшая царапина. От ветки или когтя, неважно.

— Ваша светлость, — прохрипел он, а потом прокашлялся, пытаясь вернуть голосу прежнюю звонкость.

— Говорите.

Я вцепился в него этим словом, не сводя глаз с его мокрой и грязной одежды.

Капитан посмотрел на карту, потом на меня. В его глазах была та самая тяжесть, которую я возненавидел. Тяжесть жалости.

— Северная балка прочёсана. Дважды. Люди спускались до нижнего ручья. Нашли следы зверья. Женских следов нет. Крови нет.

— Овраги? — провёл я пальцем.

— Проверили три. Четвёртый почти завален осыпью. К утру спустим людей.

— Почему не сейчас? — возмутился я.

— Ночью там ничего не видно… Это большой риск… Грунт ползёт, — произнёс капитан.

— Спускайте, — прорычал я. — Сейчас же.

Капитан сжал челюсть так, что под скулой заходил желвак.

— Да, ваша светлость. Как прикажете?

Он не спорил. Больше никто не спорил. За эти дни все поняли: я не принимал невозможность как довод. Если мне говорили, что там нельзя пройти, я слышал только то, что они ещё не прошли.

— Дома по лицензиям? — спросил я.

— Опросили. Углежогов, егерей, дровосеков. В том числе Смитов у северной просеки. Женщину никто не видел.

Смитов.

Я машинально отметил точку на карте кончиком пальца, оставляя лёгкий след копоти. Небольшой дом в лесу. Лицензия на сухостой и хворост. Имя в списке: Джордж Смит. Жена — Люси. Дети — четверо. Хотя, тут стоит пометка, что один умер. Трое.

Один из десятков. Одна точка среди других.

— В доме смотрели?

Капитан чуть помедлил. Эта пауза длилась всего долю секунды, но я её уловил.

— Людей опросили. Хозяйка показала лицензию. Дети больны, кашель. Следов крови не обнаружено. Женщины не видели. По её словам, муж был в городе за припасами.

Я провёл ладонью по холодному краю карты.

— Продолжайте.

— Ваша светлость…

Я поднял глаза. Капитан стоял жёстко, вытянувшись в струну. Как человек, который сейчас скажет то, за что может лишиться головы.

— Что?

— Лес опасен. Особенно ночью. Мы нашли волчьи следы у старой дороги. Большая стая. Есть топи, которые затягивают за час. Овраги. Если герцогиня была ранена…

— Не продолжайте, — отрезал я.

— Я обязан доложить реалии поиска, — вздохнул капитан.

— Нет, капитан. Вы обязаны искать.

Он побледнел, но продолжил, глядя мне прямо в глаза:

— Если герцогиня была ранена и одна… Прошло слишком много времени. Шансы…

Я медленно выпрямился. Тень от моих плеч упала на карту, перечеркнув северные леса. В кабинете стало так тихо, что я услышал, как капает воск со свечи.

— Я ничего не признаю, пока не увижу её.

Капитан опустил голову.

— Да, ваша светлость.

— Живой, — добавил я, и в моём голосе прорезался тот самый рык, от которого в зале падали в обморок придворные дамы. — Или пока не увижу то, что вы все так боитесь назвать вслух.

Он не ответил. И правильно. Потому что ответа я не ждал. Мне нужна была она.

Дверь снова открылась. Хартли вошёл, но не так, как обычно. Не бесшумно. С задержкой. С выражением лица, которое я успел возненавидеть за эти дни. Выражением человека, который принёс ещё одну проблему, не зная, как от неё избавиться.

— Ваша светлость…

— Что ещё? — Я на секунду спрятал лицо в руках, чтобы дать передышку от страшных мыслей, назойливо вертевшихся в моей голове.

— Госпожа Миранда Эмери просит принять её, — мрачно заметил Хартли.

Я посмотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается ледяная, тошнотворная волна.

— Нет.

— Я сказал ей, что вы не принимаете. Что вы заняты.

— Тогда почему вы здесь и сообщаете мне о визите! — раздраженно выкрикнул я.

— Потому что она уже в холле. И утверждает, что не уйдёт, пока не узнает о поисках сестры. Она… она подняла крик, милорд.

Холод прошёл по коже. Не от страха. От абсолютного, звенящего отвращения.

— Проводите её обратно, — тихо и зловеще произнёс я. — Только ее мне не хватало.

— Ваша светлость, она графиня, она не…

За спиной Хартли послышался женский голос. Тонкий, дрожащий, звенящий от слёз.

— Олвинд!

Хартли закрыл глаза. Совсем на мгновение. Потом безмолвно отступил в сторону, пропуская её.

Миранда вошла в кабинет так, словно шла на эшафот. Чёрное платье, строгое, без единого лишнего завитка. Тонкая вуаль, откинутая назад. Бледное лицо, словно она не спала так же долго, как и я. Красные от слёз глаза. В руке — кружевной платок, уже мокрый по краю.

Она была прекрасна даже в скорби. Особенно в скорби.

Я когда-то считал это её даром. Её невинностью. Теперь я видел работу. Точную, выверенную, безжалостную, работу над собой.

— Ваша светлость, — поправилась она, словно только сейчас вспомнила, что не имела права на моё имя в присутствии слуги. — Простите. Я не могла… Я просто не могла оставаться дома. Мысли о бедняжке Ирьяне сводят меня с ума.

Она сделала несколько шагов ко мне. Не к карте. Ко мне. Её глаза искали во мне того мальчика, который когда-то смотрел на неё снизу вверх, как на богиню.

— Как продвигаются поиски? Её нашли? Есть хоть что-то? Бедная моя сестра…

Голос дрогнул на последней фразе. Слеза сорвалась с ресниц и медленно покатилась по бледной щеке, оставляя влажный след. Идеально. Безупречно.

— Вам лучше уехать, графиня Эмери, — сказал я. Голос был ровным. Слишком ровным. — Вы только затрудняете поиски.

Она вздрогнула, и вуаль качнулась.

— Уехать?

— Да.

— Сейчас? Когда моя сестра пропала?! Да Вы в своем уме! Моя родная сестра пропала, а вы гоните меня из дома, словно меня это не касается! Словно… словно… это чужой человек!

— В тот момент, когда вы говорили «да» ее жениху и отрезали ей волосы, графиня, она для вас была чужим человеком. Так что не надо мне рассказывать о том, как у вас в душе проснулись родственные чувства!

Её глаза расширились, в них мелькнуло искреннее возмущение, или, может быть, хорошо сыгранное.

— Как вы можете быть таким жестоким? Олвинд, она же моя кровь! Да, между нами не всегда все было гладко. Но когда речь идет о жизни и смерти… Это другое! Я могу ненавидеть ее, презирать, но в такие моменты ненависть исчезает.

Я молчал, глядя на неё так, словно передо мной была незнакомка.

Она шагнула к столу. Теперь, когда я не позволил ей подойти к себе, она выбрала карту. Скользнула взглядом по красным и чёрным отметкам, прижала платок к губам, подавляя рыдание.

— Здесь?.. Вы искали здесь? — она дрожащим пальцем коснулась пергамента, указывая на северную часть леса. — И здесь? Боги… Какой огромный лес. Какой страшный… Как она могла оказаться здесь одна?

— Не трогайте карту.

Её рука замерла в воздухе. Пальцы чуть согнулись, потом медленно опустились.

— Она моя сестра, — прошептала Миранда, и в этом шёпоте было столько боли, что даже Хартли отвёл взгляд. — Кровь от крови. Да, мы не всегда ладили. Да, между нами бывало всякое, она была… сложной. Где-то палку перегибала я. Но мы родные. Я не могла сидеть в поместье, выбирать ленты, принимать гостей, делать вид, что жизнь продолжается. Такой участи я не пожелаю даже врагу.

Она подняла на меня заплаканные, молящие глаза.

— Я должна быть здесь. С вами.

— Нет.

— Я должна молиться вместе с вами.

— Молитесь у себя дома. В своей спальне. Где вам будет удобно.

Её губы дрогнули. Маска скорбящей святой треснула, обнажая край чего-то холодного и злого.

— Вы думаете, я приехала не ради неё?

Я посмотрел на неё. Долго. Тяжело. Пока её слёзы не стали выглядеть менее уверенными, пока она не начала слегка нервничать под моим взглядом.

— Я в этом более чем уверен. Вы нашли предлог, чтобы оказаться рядом со мной.

Она резко побледнела. Настоящая бледность, от которой пропал румянец.

— Как вы смеете? — её голос стал тише, но в нём зазвенела сталь. — Как вы смеете говорить мне это сейчас? Когда я стою на краю безумия от страха за сестру?

— Я слишком устал, чтобы делать вид, что не вижу очевидного, — сказал я.

Миранда вскинула подбородок. На одно мгновение скорбящая сестра исчезла полностью. Появилась женщина, которую я видел в малой гостиной в голубом платье. Та, что считала, будто достаточно протянуть руку, достаточно заплакать — и я вспомню, ради кого пришёл на ту свадьбу. Та, что была уверена, что я до сих пор держу на неё обиду, а значит, она мне небезразлична.

Но маска вернулась быстро. Она научилась надевать её за долю секунды.

— Вы несправедливы, — прошептала она, и голос снова стал ломаться. — Я понимаю, вы не любите меня. Я понимаю, что сейчас в вашем сердце боль, и вы срываетесь на тех, кто рядом. Но не отнимайте у меня право скорбеть по сестре. Не отнимайте у меня право быть рядом, когда вам тяжело. Я единственная, кто понимает, что вы чувствуете. И я действительно переживаю за нее. И хочу, чтобы ее побыстрее нашли живой!

Я смотрел на её идеальные, влажные ресницы. На дрожащие губы. На руку, которая так и не коснулась моей.

И впервые за эти двое суток я почувствовал, как внутри что-то окончательно умирает. Не надежда. Не вина. Иллюзия. Та самая, что держала меня годами.

— Уведите её, Хартли, — сказал я, не сводя глаз с Миранды. — И если она ещё раз переступит порог моего дома, я прикажу заковать её в кандалы и отправить к мужу.

Миранда открыла рот, но из него не вырвалось ни звука. В её глазах плескался такой яд, что он мог бы расплавить стекло.

Хартли мягко, но твёрдо взял её за локоть.

— Прошу вас, графиня. Мы обязательно будем держать вас в курсе поисков. Я лично буду писать вам обо всем.