— Быстро, сказала! — рявкнула она. — Чего встал? Или хочешь, чтобы тебя за капканы на дереве вздёрнули?

Я вцепилась в край лежанки, ногти сломались, но мне было всё равно.

— Нет! — сказала я уже громче. — Нет, пожалуйста…

Я пыталась кричать, но грубая мозолистая рука Люси зажимала мне рот так, что я могла только мычать.

Дети вскочили. Младший проснулся и заревел у меня на руках. Я попыталась удержать его, но Люси вырвала ребёнка так резко, что он закричал ещё громче.

— Молчи! — она ткнула пальцем мне в лицо. — Только пикни — и пожалеешь, что мой муж тебя из леса вытащил.

Он наклонился. Я попыталась отползти, но нога вспыхнула болью. Мир качнулся. Я вскрикнула, но Джордж уже подхватил меня на руки. Слишком резко. Боль разорвала щиколотку до колена, до бедра, до самого горла. Я выгнулась, захлебнулась криком. Люси тут же ударила меня ладонью по губам. Не сильно. Но унизительно.

— Тихо!

Джордж прижал меня к себе, зажимая рот рукой. От него пахло потом, лесом, дымом и страхом. Огромная рука держала меня осторожно и одновременно крепко. Я чувствовала, как дрожит его грудь.

— Простите, госпожа, — прошептал он почти беззвучно.

— Быстрее! Остолоп! Шевелись! — прошипела Люси.

Он понёс меня через избу. Каждый шаг отдавался болью. Повязка на ноге сместилась, что-то горячее потекло по коже. Может, кровь. Может, мазь. Может, всё сразу.

Люси распахнула узкую низкую дверь возле печи. Из темноты пахнуло сыростью и плесенью. Каморка. Меня внесли внутрь, и я сразу почувствовала холод. Здесь не было печного жара. Только земляной пол, гнилые овощи, старые мешки, ржавые банки, мышиный помёт и мокрое дерево.

Джордж опустил меня на корточки и прижал к стене. Я попыталась вдохнуть, чтобы закричать. Его ладонь накрыла мой рот. Огромная. Шершавая. Пахнущая корой и золой.

— Не надо, — прошептал он мне в ухо. — Прошу. Не надо. Детей пожалей.

Я забилась. Слабо. Бесполезно. Нога дёрнулась, и боль стала такой яркой, что глаза наполнились слезами.

— Крепче держи! — донёсся из избы голос Люси. — Она хитрая!

Дверь коморки прикрылась. Не до конца. Осталась тонкая щель. Через неё я видела часть избы: край стола, ножку лавки, нижнюю половину двери, детские ноги, Люсины юбки. Она двигалась быстро. Слишком быстро для женщины, которая только что казалась уставшей до костей.

— Тим! — зашипела она. — Реви!

— Чего? — испуганно спросил мальчик.

— Реви, сказала! Тони, кашляй! А ты, Бэкки, миску урони. И чтоб шумели, как на пожаре! Дурейте, играйте!

Дети подчинились. Младший заревел первым. Тонко, противно, надрывно. Старший начал кашлять — сначала неуверенно, потом громче, до хрипа. Девочка уронила миску. Та покатилась по полу с деревянным стуком.

Люси подбежала к лежанке. Одёрнула простыню. Быстро сгребла в охапку ворох одежды, которую я штопала, и пнула ведро с картошкой под стол. Потом огляделась. Заметила каплю крови на простыне. Выругалась сквозь зубы, схватила тряпку и закрыла пятно.

Стук раздался снова. Теперь уже в дверь. Громкий. Властный. Не просьба. Приказ.

Люси выдохнула, пригладила платок, провела руками по переднику, и её лицо изменилось. Я видела это через щель. Как будто на неё надели другую кожу. Злость ушла. Жёсткость спряталась. Губы растянулись в виноватую, жалобную улыбку. Плечи чуть ссутулились. Глаза стали влажными.

Она открыла дверь.

— Ой, господа… — голос её стал мягким, сладким, почти плачущим. — Да что ж такое среди ночи? Проходите, коли надобность. У нас тут бедно, простите уж… Дети малые, шумят без меры… разыгрались тут…

В избу вошли двое мужчин. Я видела только сапоги. Хорошие сапоги. Кожаные, тёмные, с налипшей на каблуки грязью. Не крестьянские. Один шагнул внутрь, остановился. Второй остался ближе к двери.

— Люси Смит? — спросил первый. Голос был усталый. Хриплый. Голос человека, который слишком долго кричал в лесу.

Смит. Вот ирония! Мне вдруг стало горько и смешно.

— Я, господин. А что такое? Мы люди честные. Если насчёт леса, так у нас лицензия есть. Мы всё по закону. Сейчас бумагу покажу. С печатью герцога. Больше, чем нужно леса не берем.

Джордж рядом со мной напрягся. Его ладонь сильнее прижалась к моему рту. Я застонала в его пальцы. Он вздрогнул.

— Не нужно бумаги, — сказал мужчина. — Мы не за этим.

— А я уж испугалась, — засуетилась Люси. — А то ведь как бывает? Бедного человека сразу виноватым делают. А мы лицензию недавно обновили. Деньги последние отдали. Лесом пользуемся по праву, ваша милость. По праву. Ни лишней веточки…

— Женщину не видели? — перебил второй.

Люси замолчала. Совсем на мгновение.

— Женщину? — переспросила она.

— Молодую. Раненую. Возможно, в дорогом платье…

Он не договорил. У меня перед глазами потемнело.

Я попыталась закричать. Джордж тут же прижал меня сильнее. Его другая рука легла мне на плечо, удерживая. Я слышала, как он дышит — быстро, неровно, почти со стоном.

— Не надо, — прошептал он мне в волосы. — Не надо…

— Я слышал, как мы подъехали, что здесь кто-то кричал, — заметил еще один голос. Я не видела его.

— А! Так это дети! Вон, негодники! Спать не уложишь… А попробуй голодных спать уложи… Вот и дуреют…

Дети заорали громче. Младший визжал так, будто его резали. Старший кашлял, захлёбываясь. Девочка стала орать: «Я здесь!».

— Нашёл! Нашёл! Я в домике! — кашлем отозвался голос Тима.

— В прятки играют, поганцы, — засуетилась Люси. — Я им сейчас поиграю…

— Тихо вы! — прикрикнула Люси для вида. Потом снова к мужчинам, ласково, с испуганной услужливостью: — Простите, господа. У нас младший хворает, кашель страшный. Ночи не спим. Так вы говорите — женщину?

— Герцогиню Арундел, — сказал первый.

Мир остановился. Герцогиню. Меня. Он ищет не ширму. Не ошибку. Не пропавшую вещь. Жену.

Я не хотела думать об этом. Не имела права. Но сердце всё равно рванулось вперёд, к этим сапогам за щелью, к чужим голосам, к двери, за которой было спасение.

— Ох, святые силы… — Люси ахнула так натурально, что я бы поверила, если бы не знала её. — Так это правда? Герцогиня пропала?

— Вы не слышали?

— Слышала, господин, слухи ходят. Да кто ж слухам верит? У нас тут лес, новости изредка залетают. В городе слышала. А чтоб сама герцогиня… Ой, беда-то какая.

— Крики в лесу слышали?

— Нет, господин.

— Лошадь ночью видели?

— Лошадь? Нет. У нас своих-то нет, кроме старой клячи. Да и та хромая. К зиме, видимо, помрёт… На что новую брать — не знаю. Денег нет…

— Раненая женщина к вам не приходила?

— К нам? — Люси даже рассмеялась. Тихо, испуганно. — Да вы посмотрите, господа, куда ей к нам? Тут и здоровому-то человеку делать нечего, не то что герцогине. Мы бедно живём. Очень бедно. Вот последнее доедаем.

Она, наверное, показала на стол. Я видела, как один из мужчин шагнул дальше. Его сапог остановился возле ведра. Того самого, которое Люси не успела полностью спрятать. Картофельная кожура. Мои очистки.

Я замерла. Мужчина молчал. Люси тоже заметила.

— Картошка, — быстро сказала она. — Вот решила гнилье достать. Авось отварится…

Девочка тихо всхлипнула.

— Мама…

— Молчи, бестолочь.

Сказано было зло. И правдиво.

Мужчина, кажется, повернулся к девочке.

— Если вы что-то видели, — сказал он уже мягче, — нужно сказать. Герцог объявил награду.

Люси вздохнула. Я почувствовала это даже из каморки. Награда. Вот оно. Её слабость.

— Награду? — переспросила она слишком быстро. И тут же спохватилась: — То есть… конечно, не в награде дело. Это же герцогиня. За такое молчать грех. А большая награда-то?

— Большая, — сказал мужчина.

— Ох… — Люси вздохнула. — Хорошо бы, конечно, чтобы нашлась. Живая. Дай бог живой. Только лес у нас страшный, господа. Вы ж сами знаете. Овраги. Топи. Зверья — ого-го. Волки к зиме наглеют. Да и старые ямы есть. Человек ступит — и всё. Так что вряд ли герцогиню живой найдете…

Она помолчала, а потом спросила.

— Мой муж сейчас в город ушел. Вернуться должен к утру. Он часто по лесу ходит. Хотела спросить, а то мало ли? За мёртвую награду дадут?

— Герцог обещал награду за любые сведения о госпоже.

В этот момент меня прошиб холодный пот. Мёртвые про капканы не рассказывают.

Младший ребёнок завизжал так пронзительно, что даже Джордж вздрогнул. Девочка закричала следом. Старший начал кашлять, захлёбываясь, будто сейчас выплюнет лёгкие.

— Да тихо вы! — Люси бросилась к ним. — Видите, господа, что творится? У нас тут болезнь. Малые один за другим хворают. Не ровен час, и вас заразим. Оно вам надо?

Мужчины переглянулись. Я не видела их лиц. Только сапоги. Один из них сдвинулся на полшага к коморке.

Я впилась зубами в ладонь Джорджа. Он едва не вскрикнул, но удержался. Его пальцы сжались, перекрывая мне воздух.

Люси вдруг заплакала. Не просто всхлипнула. Заплакала.

— Да что ж вы, господа… Мы же бедные люди. У нас дети. Муж спину сорвал. Я одна на весь дом. Хотите — ищите. Конечно, ищите. Только если малыши после вас хуже станут, кто мне их лечить будет? Герцог? Он про нас и не вспомнит. А я потом сама их хоронить буду?

Тишина. Отличная ложь. Грязная. Живая. Такая, которой верят, потому что в ней есть правда. Дети действительно кашляли. В доме действительно пахло болезнью. И бедностью. И страхом.

— Если увидите женщину, — наконец сказал первый, — если услышите что-то, если найдёте ткань, украшения, следы крови — немедленно сообщите в поместье.

— Конечно, господин. Да как же иначе? Я первая прибегу. Первая! Это же герцогиня. Бедная душечка… Дайте боги ей живой найтись.

— Герцог щедро заплатит.

— Дай бог, — прошептала Люси. — Дай бог.

Сапоги повернулись к двери. Нет. Нет. Нет. Я замычала в ладонь Джорджа. Сильно. Отчаянно. Дети заорали ещё громче. Джордж прижал меня так, что рёбра заболели. Дверь скрипнула. Холодный воздух вошёл в избу.

— Мы можем вернуться, — сказал один из мужчин.

— Да хоть десять раз, господа, — торопливо ответила Люси. — Мы люди честные. Нам скрывать нечего.

Дверь закрылась. Шаги удалились. Сначала по крыльцу. Потом по двору. Потом совсем стихли.

Джордж всё ещё держал меня. Его ладонь не убиралась с моего рта. Наверное, он боялся, что я начну кричать даже теперь. Я уже не могла. Я только дышала через нос. Рвано. Слепо. С болью.

Люси ждала. Долго. Так долго, что у меня затекла шея, а в ноге боль снова стала горячей и влажной. Потом снаружи раздался короткий свист. Один. Тонкий. Мальчишеский.

Люси выдохнула.

— Уехали.

Дверь каморки распахнулась. Свет ударил в глаза.

— Выноси, — приказала она.

Джордж убрал ладонь. Я вдохнула так резко, что закашлялась. Горло болело. Губы горели там, где Люси ударила. На языке был вкус соли, крови и чужой кожи.

— Простите, — прошептал Джордж.

Я посмотрела на него. И впервые не почувствовала к нему благодарности. Ничего. Он мог открыть дверь. Мог сказать одно слово. Мог хотя бы ослабить ладонь. Не сделал.

Люси стояла за его спиной, уперев руки в бока.

— Ну что, дамочка? — спросила она. — Думала, я дура? Похитрее тебя буду. Поголодаешь с мое, жизнь научит.

Меня снова перенесли на лежанку. Бросили не грубо, но и не бережно. Нога ударилась о край одеяла, боль вспыхнула, и я сжала зубы, чтобы не застонать.

Люси наклонилась надо мной. На лице у неё больше не было слёз. Только торжество.

— Один раз пришли — ещё придут.

Я молчала. Смотрела на потолок. На серую паутину между балками. На чёрные пятна копоти. На трещину в глине, похожую на тонкую дорогу.

Люси хмыкнула. Она вытерла руки о передник.

— Хлеба хочешь?

Я повернула голову. Она улыбнулась.

Она взяла со стола кусок черствого хлеба, отломила маленькую корку и бросила мне на колени. Не дала. Не положила рядом. Бросила. Корка упала на простыню, рядом с грязной кожурой.

— Ешь, — сказала Люси. — А потом рубаху дошивать будешь. Гости гостями, а работа сама себя не сделает.

Я не взяла хлеб сразу. Пальцы лежали на простыне. Грязные. В царапинах. С обломанным ногтем. Руки герцогини Арундел. Смешно. Очень смешно. Хотелось заплакать. И я заплакала. Тихо. Без звука. Слёзы потекли к вискам, в волосы, в чужую грязную подушку. Я не закрывала лицо. Не отворачивалась. Не пыталась спрятаться. Потому что уже не перед кем было прятаться.

Спасение стояло за дверью. Спрашивало обо мне. Произносило: герцогиня Арундел. И ушло.

Я лежала неподвижно, а внутри меня что-то медленно оседало. Не надежда. Нет. Надежда не умерла. Она была хуже смерти. Она осталась жива. Маленькая, жалкая, почти задушенная. И поэтому больнее.

Я смотрела на трещину в потолке и понимала: никто не успеет. Они могут приходить ещё десять раз. Люси спрячет меня десять раз. Дети будут визжать. Джордж будет зажимать мне рот. А люди герцога будут уходить. Снова. И снова. И снова.

Значит, ждать нельзя. Ждать — значит умереть здесь. Под сырой простынёй. С иглой в руке. С коркой хлеба на коленях.

Я медленно взяла эту корку. Она была твёрдая, как дерево. Я поднесла её ко рту и начала есть. Медленно. Крошка за крошкой. Не потому, что смирилась. Нет. Потому что для побега нужны силы. Потому что нога когда-нибудь выдержит. Потому что лес, каким бы страшным он ни был, всё равно был свободнее этой избы.

И если единственный путь к свободе лежал через боль, овраги, зверей и смерть… Что ж. Я уже была в капкане. И всё ещё жила.

Я уснула, чувствуя, как память снова окунает меня в воспоминания о бульоне и свежих булочках. О руке на моей талии, о дыхании герцога совсем близко.

— Слышь, чё я подумала, — послышался голос Люси. — За мёртвую тоже награду дают.

Джордж долго молчал.

— Не говори так.

— А что я такого сказала? — прошипела она. — Сама она всё равно не жилец. Нога гниёт, жар начнётся, помрёт у нас на руках — и что тогда? Просто надо сделать так, чтоб померла не здесь.

— Люси…

— Снесёшь в овраг. Полежит денёк-другой. Звери её обглодают. Потом я к герцогу в ноги. Мол, муж нашёл. И денежка нам. И ему радость. Хоть мёртвая, а жена нашлась.

Джордж молчал, а потом произнёс:

— Я не хочу её убивать.

— Ох, не хочет он! Вы на него поглядите! А в городе жить хочешь? Домик прикупим, детей на ноги поставим. Ты же мне когда-то обещал, что жить буду как сыр в масле кататься. Что-то я ни сыра, ни масла не вижу. У нас дом. Видать, всё истаскала!

А я лежала с закрытыми глазами и понимала: если он сказал «не хочу», значит, уже думал, что сможет.