К вечеру я перестала считать время.

Сначала я пыталась ориентироваться по свету, который полз по закопчённой стене, оставляя на ней грязно-серые полосы. По тому, как менялся запах в избе. Утром от неё пахло холодной золой, кислым тестом и мокрой овчиной. Днём — едким дымом, детским потом и варёной картофельной кожурой. К вечеру этот букет сгущался до похлёбки, усталости и голода, который давно перестал быть просто чувством и стал частью моего тела, тяжёлым и ноющим, как сама нога.

Потом я сбилась. Может, прошли сутки. Может, больше. В этом доме время не текло. Оно скреблось. Как мыши за тонкой перегородкой. Как тупой нож по мёрзлой картошке. Как нитка, которая раз за разом путалась в моих пальцах, пока Люси, не оборачиваясь от печи, бросала:

— Не рви. Нитка денег стоит.

Я сидела на той же лежанке, на старой, сбившейся овчине, под которой предательски кололась солома. Нога лежала на свёрнутом одеяле. Щиколотка распухла так, что грубая повязка, которую Джордж наложил в лесу, впивалась в кожу, оставляя багровые следы.

Иногда боль становилась тупой и тяжёлой, словно кто-то положил на кость раскалённый булыжник. Иногда вспыхивала резко, бело, до тошноты, стоило мне чуть повернуться или задеть край лавки.

Но Люси была права в одном: руки у меня оставались целыми. А значит, я могла работать.

Сначала она бросила мне на колени ещё один ворох одежды. Рубахи с засаленными воротами, детские штаны, мужские рукавицы, чулки с дырами на пятках. Всё это пахло дымом, потом, сыростью, прокисшим молоком и землёй.

Не той бедностью, о которой говорят в гостиных, вздыхая над благотворительными списками и прижимая к груди кружевные платки. Настоящей. Липкой. Неотмываемой. Такой, что въедается в ткань, кожу, волосы, в само дыхание, как жир в стены.

— Штопай, — приказала Люси, сунув мне в руку кривую иглу.

Я штопала. Пальцы слушались плохо, они были чужими, одеревеневшими от холода и грязи. Игла то и дело колола кожу. На большом пальце уже запеклась маленькая красная точка. Нитки были грубыми, тёмными, они не хотели проходить сквозь плотную, дубовую ткань. Швы получались неровными, кривыми.

— Тонкие пальчики, — фыркнула Люси, мельком глянув на мою работу. — Ничего. Привыкнут. Поживёшь с нами — научишься. Вот тебе и бедность. А то привыкла, небось, что все слуги за тебя делают. Так отвыкай! Здесь ручками надо, ручками…

Потом Люси принесла морковку. Мелкую. Сморщенную. Наполовину чёрную от гнили. С проросшими белыми ростками, похожими на червей.

— Срежешь гниль. Хорошее оставишь. Глаза-то у тебя есть?

Люси поставила возле лежанки деревянное ведро и дала мне тупой нож.

— Тоненько! А то я вас знаю! Как почистите, так половину морковки нет!

Я чистила. Грязь забивалась под ногти, ломая их. Кожура липла к влажной простыне. Руки пахли землёй и гнилью. Один раз нож сорвался, полоснул по указательному пальцу. Кровь выступила тонкой линией, смешиваясь с оранжевой мякотью. Я хотела попросить тряпку. Не попросила. Просто слизнула кровь и продолжила.

Потом перебирала крупу, выискивая камешки, сор, тёмные зёрна. Младший ребёнок, кажется, Тим, сидел рядом на полу, поджав босые ноги, и смотрел, как мои пальцы двигаются над глиняной миской.

— А ты правда мамзелька? — спросил он шёпотом, боязливо косясь на мать.

Я не ответила, продолжая перебирать гречку.

— У мамзелек руки белые и зонтик, — сказал он, тыча пальцем в мою ладонь. — У тебя уже нет!

Дети расхохотались. Они придумали новую забаву. Подбегали, щипали меня и убегали к двери, зная, что я не смогу их догнать.

Сначала меня ущипнул Тони. Быстро, исподтишка, за запястье. Отскочил к двери и захохотал, потому что понял: я не догоню. Потом Тим, осмелев, ткнул пальцем в мою руку. Бэкки не тронула меня, только смотрела и смеялась вместе со всеми — слишком громко, будто это было действительно смешно.

Люси делала вид, что не слышала и не видела. Ей и самой нравилось то, что происходит.

Она мстила мне за голод, нищету, за всех аристократов, которые когда-либо смотрели на таких, как она, свысока.

Она не улыбалась, нет. Но каждый раз, когда дети щипали меня и я не могла даже отмахнуться, её плечи чуть расслаблялись. Словно в доме наконец восстановилась какая-то справедливость, понятная только ей.

К вечеру мне дали есть. Не миску похлёбки. Нет. Люси взяла черствый хлеб, такой твёрдый, что сначала ударила им о край стола, чтобы отколоть кусок. Потом раскрошила его в то, что осталось на дне чугунка после детей, мужа и самой Люси. Несколько ложек мутной жидкости, жирное кольцо по краю, пара разваренных луковых волокон.

— На, — сказала она, ставя передо мной щербатую кружку. — Как работала, так и поела.

Я ела. Деревянной ложкой с обломанным краем. Хлеб размок не сразу. Он скрипел на зубах, отдавал плесенью и дымом. Но я глотала. Медленно. Осторожно. Потому что уже поняла: здесь еда была не едой. Здесь еда была разрешением жить ещё немного. Я ненавидела каждую ложку. И ждала следующую.

Вода была из ведра у двери. Холодная, с привкусом железа и тины. Мне налили в деревянную плошку, из которой до этого пил кто-то из детей. На краю осталась засохшая полоска молока или слюны. Я отвернула плошку другой стороной.

Люси заметила.

— Фу, какая нежная, — сказала она, вытирая руки о передник. — Ничего. Поживёшь у нас — и не такое пить станешь.

Джордж почти не смотрел на меня. Большой, сутулый, с тяжёлыми руками и опущенными плечами, он двигался по избе так, словно старался занимать как можно меньше места, быть тенью, которую не замечают. Утром, пока жена храпела, он намазал мне ногу мазью и перевязал. Молча. Неумело, но аккуратно. Его пальцы пахли древесной корой и дымом. Когда я зашипела от боли, он вздрогнул.

— Потерпи, госпожа, — пробормотал он, не поднимая глаз.

— Какая она тебе госпожа? — тут же рявкнула Люси, проснувшаяся от моего тихого вскрика боли. — Работница она теперь. Бесплатная. И нечего с ней панькаться! Чай, не родная!

Дровосек замолчал. И больше до вечера не сказал мне ни слова.

Я смотрела на его широкую спину и понимала: этот человек вынес меня из леса, разжал капкан, перевязал ногу. Может быть, спас мне жизнь. Но спасти меня от своей жены он не мог. Или не хотел настолько сильно, чтобы решиться.

Сначала я пыталась найти им оправдание. Бедность — это ужасно. Тяжело быть милосердным, когда в доме нечего есть, дети кашляют, а каждая нитка на счету. Я повторяла это про себя, словно молитву.

Но простить не получалось.

Не по-настоящему.

Потому что бедность могла объяснить голод. Но не удовольствие, с которым меня унижали.

Вечером Люси сунула мне на руки младшего.

— Подержи. Орёт, аж голова трещит.

Ребёнок был тяжёлый, горячий, с мокрым носом и слипшимися от слёз ресницами. Он сразу начал ёрзать, бить меня пятками по больной ноге. Я зажмурилась, чтобы не вскрикнуть, стиснув зубы так, что заныли скулы.

— Тише, — прошептала я, качая его.

Он посмотрел на меня круглыми, испуганными глазами и вдруг схватил пальцами край моей чужой, грубой рубахи.

— Ты пахнешь не как мама, — сказал он, шмыгнув носом.

— А как?

Он подумал, наморщив лоб.

— Как дым. И кровь.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком.

— Значит, уже почти как все здесь.

Он не понял. Прижался лбом к моему плечу и через несколько минут уснул, тяжёлый и доверчивый.

Я держала его и думала только об одном.

Нога. Как только я смогу поставить ногу на пол. Как только смогу хотя бы доковылять до двери. Как только боль станет не белой, а терпимой. Я уйду. Через лес. Через топи. Через овраги. Пусть умру там. Но не здесь. Не в этой избе, где мою жизнь оценили в платье, серьги, штопаные рубахи и несколько ложек похлёбки.

Я уже почти поверила, что ночь пройдёт так же. Шумно. Грязно. Голодно. Но вдруг снаружи я услышала звук коней.

Люси замерла. Она как раз снимала с печи чугунок и ругалась на девочку за то, что та плохо вытерла стол. Рука с тряпкой застыла в воздухе. Лицо, ещё секунду назад злое и усталое, стало внимательным, настороженным.

Джордж поднял голову. Дети тоже притихли. В избе вдруг стало так тихо, что я услышала, как в стене скребётся мышь.

Секунда. Вторая.

Люси ещё не успела броситься ко мне. Джордж ещё не успел подняться. Дети ещё не начали орать.

У меня был только один вдох. Один шанс.

Если я промолчу сейчас, второго раза не будет.

И я закричала так громко, как могла.

— Помогите! Я здесь! Помогите!