Ткань шлепнулась мне на колени.

Тяжёлая. Влажная. Пахнущая прогорклым салом, дымом и чужим, въевшимся потом. Сверху сползла мужская рубаха с разошедшимся швом. Потом детские штаны, истёртые на коленях до прозрачности. Ещё одна рубаха — маленькая, с бурыми пятнами и оторванным шнурком у ворота.

Я вздрогнула, когда грубая шерсть задела воспалённую ногу. Боль отозвалась тупым, пульсирующим жаром под повязкой.

Хозяйка швырнула мне на колени деревянную колодку с ржавыми иглами и моток серых кривых ниток.

— Штопай, — выдохнула она, и от её рта пахло кислой капустой и луком.

Я подняла на неё глаза.

— Что?

— Штопай, говорю. Или у мамзелей уши тоже для красоты?

Иголка перекатилась по простыне и остановилась у моей руки.

— Я… — начала я.

— Руки у тебя целые, — отрезала она, вытирая о передник мокрые ладони. — Глаза на месте. Значит, работать будешь.

Я посмотрела на ворох одежды. На свои пальцы — бледные, с чёрной кромкой под ногтями. На миску, которую она так и не поставила ближе.

Желудок скрутило. Дети у стола уже выскребали днища мисок. Звук дерева по дереву — жадный, сухой, унизительный — почему-то оказался страшнее крика.

Я поняла. Если я не возьму иглу, мне не дадут есть. Если начну спорить, они могут сделать хуже. А нога… Я осторожно пошевелила пальцами на правой ноге и тут же едва не вскрикнула. Нога не была моей. Она была тяжёлой, горячей, бесполезной. Чужим куском боли, привязанным к телу.

Я не уйду отсюда сегодня. И завтра не уйду. Возможно, и через неделю. Я зависела от этих людей. От этой женщины с почерневшим зубом и руками, пахнущими луком. От дровосека, которого ещё не видела. От детей, которые смотрели на меня так, будто решали, сколько пользы может быть от полумёртвой дамочки.

Я взяла иглу. Пальцы дрожали. Не от страха. От того, что тело требовало пищи, а не работы.

Хозяйка хмыкнула.

— Вот и умница. Гордым кости холоднее ломит.

Я молча взяла первую рубаху. Дыра на рукаве была рваной, края ткани расползались. Я провела по ним пальцами и вдруг вспомнила голубой шёлк. Серебряную вышивку. Карманы. Шпильки. Кольцо.

Всё забрали. Не украли. Забрали как плату за воздух, которым я дышу в этой прокопчённой избе.

Я вдела нитку в иглу только с третьего раза. Хозяйка стояла рядом и смотрела.

— Ну хоть это умеешь, — буркнула она. — А то я уж думала, мамзельки только по балам шастать да мужикам головы морочить обучены.

Я ничего не ответила. Первый стежок вышел кривым. Второй — лучше. На третьем пальцы вспомнили то, чему учила старая няня.

Я шила. Дети ели. Хозяйка гремела посудой.

И вдруг дверь распахнулась, и в избу ворвался прохладный ветерок.

Вошёл мужчина. Высокий, сутулый, с мокрой бородой и топором за поясом. На плечах у него висел старый овчинный тулуп, пахнущий сырой щепой и чем-то неприятным. Сапоги были в чёрной глине почти до щиколоток.

Он остановился у порога, снял шапку и зачем-то посмотрел сначала на жену. Не на меня. На неё. Как смотрят на человека, который разрешает говорить.

Я сразу поняла. Вот он. Дровосек. Тот самый, который вытащил меня из железа.

— Ну? — резко спросила хозяйка. — Чего встал? Дрова где?

Мужчина помялся с ноги на ногу.

— Потом принесу.

— Потом он принесёт, — передразнила она. — У нас печь на твоём «потом» гореть будет?

Он сжал шапку в руках. Пальцы у него были большие, узловатые, с чёрной землёй под ногтями.

— Там… — сказал он и снова посмотрел на неё. — Новости.

Хозяйка замерла. Не от страха. От раздражения.

— Какие ещё новости?

Он сглотнул.

— Герцог жену ищет. Говорит, на лошади каталась и потерялась. Лошадь одна вернулась.

Иголка соскользнула и впилась мне в подушечку пальца. Я не сразу почувствовала боль. Только увидела, как на коже выступила маленькая тёмная капля.

Герцог. Олвинд. Ищет. Меня.

Воздух в избе изменился. Он не стал чище. Не легче. Но в нём появилась трещина. Тонкая, едва заметная, сквозь которую пахнуло ветром из другого мира.

Я опустила глаза на рубаху, чтобы хозяйка не увидела моего лица.

— Пусть ищет, — сказала она, и её голос был плоским, как камень.

Дровосек шагнул внутрь, прикрывая дверь от сквозняка.

— Награду объявил. Большую. За любую весть. За след. За… за саму госпожу.

Он бросил на меня быстрый, виноватый взгляд и тут же уткнулся в глиняный пол. Совестливый. Напуганный.

— Может, вернём её, Люси? — спросил он тише. — Пока не поздно.

Я перестала дышать.

Люси смотрела на мужа несколько секунд. Потом расхохоталась. Громко. Зло. Так, что младший, с пальцем во рту, вздрогнул и прижал миску к груди.

— Ага! Сейчас! Вернём! И что дальше? Она рот откроет — и всё расскажет.

— Да что расскажет-то…

— Что? — Люси шагнула к нему, и я увидела, как напряглись жилы на её шее. — Ты совсем дурной, Джордж? Спросят, где нашли. Спросят, как капкан открыл. Спросят, чей капкан. А ты что скажешь? Что мимо шёл? В герцогском лесу? С топором? Герцог капкан запросит. А капкан не простой, с запирающей магией. Такой чужой человек просто так не разожмёт. Сразу поймёт, что его открыл тот, кто знает механизм.

Джордж вжал голову в плечи.

— Я ж… Я ж не нарочно. Зверьё губит огород. Лисы кур таскают.

— Герцогу расскажешь, — ядовито выдохнула жена. — Он послушает, пожалеет и по головке погладит. Он ведь дурак, да? Не догадается, что мы тут одни на всю округу живём? Не поймёт, чьи капканы? Не спросит, почему его жена в нашем доме без платья лежит?

Я сжала рубаху. Ткань смялась под пальцами.

Он знает. Олвинд уже знает, что я жива? Нет. Не знает. Ищет. Но не знает, где именно я.

— Награда большая, — упрямо повторил дровосек. — Нам бы хватило. Долг лавочнику отдать. Сапоги детям. Крышу поправить.

— А голову на плечах оставить не хочешь? — рявкнула она. — Награда ему! Да герцог что? Золото даст, поцелует и отпустит? Он сначала узнает про капкан. Потом узнает, кто её обобрал. И с нас три шкуры спустит!

Джордж побледнел.

— Ну нельзя же так, — тихо сказал он.

— Можно, — отрезала она. — Всё можно, если жить хочешь.

Она резко повернулась ко мне.

— К тому же мне служанка нужна. Я одна уже не управляюсь. Дети, печь, корова, огород, стирка… А тут, гляди, мамзель грамотная. Руки белые, но целые. Будет жить здесь. Хлебушек и спасенье отрабатывать. И детей учить будет!

— Она ж больная, — пробормотал дровосек.

— Сдохнуть не сдохла. Значит, не больная.

Он опустил глаза. Я смотрела на него и понимала: этот мужчина мог вынести меня из леса. Мог пройти три версты с моим почти бесчувственным телом на руках. Мог разжать железо, перевязать ногу, донести до печи.

Но он не мог перечить собственной жене.

— Она теперь по гроб жизни мне обязана, — добавила хозяйка. — Так что будет дамочка здесь жить.

Я сжала чужую рубаху так сильно, что шов, который только что сделала, снова разошёлся.

— А если я пообещаю, что ничего не скажу про капканы? — спросила я.

Оба посмотрели на меня. Люси — с насмешкой. Джордж — с жалкой, детской надеждой.

— Если вы сообщите герцогу, — продолжила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — я скажу, что ничего не видела. Что потеряла сознание. Что не знаю, где меня нашли. Вы спасли мне жизнь. Герцог заплатит. Я… я попрошу, чтобы вас не трогали.

Люси смотрела на меня. Потом скривила губы, обнажая тот самый почерневший зуб.

— Ой, обещания.

Она сплюнула в сторону остывающей печи.

— Один вон мне тоже обещал. Что я чепчик менять каждый месяц буду. Что у меня будет мука в сундуке, масло на столе и сапоги не хуже, чем у лавочниковой жены. А у меня со свадьбы один единственный чепец лежит. Праздничный. И тот мыши погрызли.

Джордж втянул голову в плечи ещё сильнее.

— Люси…

— Молчи.

Он замолчал. Люси снова посмотрела на меня.

— Так что не верю я твоим обещаниям, дамочка. Богатые обещают красиво. А потом делают вид, что совести у них отродясь не было.

— Я не…

— Все вы не, — перебила она. — А ещё ты скажешь, что мы тебя обобрали. И будешь права. Только мне от твоей правоты легче не станет. Герцог с нас шкуру снимет. С меня. С него. С детей, если захочет.

— Детей он не тронет, — вырвалось у меня.

Люси усмехнулась.

— Откуда знаешь?

Я замолчала. Потому что хотела сказать: «Он не такой». И сама же услышала бы, как жалко это звучит после всего.

Он не такой. А кто он? Мужчина, который выбрал меня у алтаря, потому что опоздал к моей сестре. Мужчина, который дарил мне голубое и жемчуг. Мужчина, который сказал, что развода не будет. Мужчина, который сейчас ищет жену.

Меня ли? Или свою ошибку? Свою гордость? Свою собственность?

Я опустила взгляд. Люси заметила и это. Она видела слишком много.

— Вот и молчи, — сказала она. — Умнее будешь казаться.

Джордж снял тулуп и повесил у двери. Двигался тихо, виновато. Большой мужчина, способный таскать брёвна, стоял в собственной избе так, словно занимал слишком много места.

— Люси, — снова начал он. — Ну а если всё-таки…

— Если всё-таки ты ещё раз заикнёшься о награде, я сама пойду к герцогу и скажу, что это ты жену его прятал, — сказала она спокойно, вытирая руки о тряпку. — А я, мол, ни сном ни духом. Понял?

Он побледнел ещё сильнее.

— Ты бы не стала.

— Проверишь?

Он не ответил. Дети молчали. Я смотрела на них и вдруг поняла: они привыкли к этому голосу. К этим угрозам. К тому, как отец опускает глаза, а мать становится выше всех в комнате.

В этом доме тоже был свой герцог. Только в юбке, с потрескавшимися руками и запахом лука.

Люси повернулась ко мне.

— Что застыла? Закончила?

Я посмотрела на рубаху. Шов был кривой. Палец кровил. Нитка запуталась.

— Нет.

— Давай сюда, неумеха! Ничего, научишься…

Она выдернула рубаху из моих рук, осмотрела и фыркнула.

— Аристократичные пальчики. Ладно. Потом перешьёшь. Сейчас картошку чистить будешь. Мне ужин варить надо!

— На этой ноге я не смогу сидеть у стола, — сказала я.

— А кто сказал у стола?

Она бросила мне на колени маленький тупой нож и поставила рядом деревянный ушат с картошкой. Картошка была грязной, мелкой, проросшей белыми, мягкими ростками. Пахла сырой землёй и подвалом.

— Вот так и чисть. На лежанке. Только шкурку тоньше снимай. Не для свиней готовим.

Я посмотрела на нож. На ведро. На дровосека. Он отвёл глаза.

Я поняла: помощи не будет. Не от него. Не сейчас. Возможно, никогда.

Люси подошла к печи, зачерпнула похлёбку и наконец поставила миску возле меня.

— Сначала перечистишь картошку, — сказала она. — Потом поешь.

Я подняла на неё глаза. Она посмотрела в мою миску и ловко выловила ложкой два куска мяса, бросая их обратно в котёл.

— Лишку положила! С тебя и этого хватит!

— Вы боитесь, — сказала я тихо.

Она остановилась. Половник застыл в воздухе.

— Чего?

— Не меня. Не герцога даже. Вы боитесь, что если отдадите меня, останетесь ни с чем. Вы боитесь, что он заберёт меня, а вам не даст ничего. Вы боитесь, что ваша жизнь так и останется дырявой, как эти штаны.

Лицо её изменилось. На миг. Совсем короткий. Но я увидела, как дёрнулась скула.

Попала.

— Чисть картошку, — процедила она.

Я взяла первую картофелину. Она была холодной и влажной. Нож тупой. Пальцы слабыми.

Но внутри меня снова заработал счёт. Тот самый, который я всегда считала своим главным приданым.

Герцог ищет. Награда объявлена. Дровосек сомневается. Жена боится. Дети голодны.

И я жива. Пока жива.

Я провела ножом по грязной кожуре. Тонкая полоска упала на простыню.

Люси отвернулась к печи. Джордж сел к столу, всё ещё не поднимая глаз.

А я впервые за долгое время почувствовала не надежду. Надежда была слишком опасной роскошью. Надежда делала тебя слепым.

Я почувствовала возможность. Маленькую. Грязную. Острую, как тупой нож в моей руке.

Но возможность. Если он и вправду ищет, то он пришлёт людей. И они придут сюда. Хотя бы спросить… И тогда у меня будет шанс!