Я остановился перед дверью спальни Ирьяны и несколько секунд смотрел на тёмное дерево, на тонкий изгиб ручки, на едва заметный отблеск лампы в полированной поверхности.

Утром.

Я снова повторил это про себя, как человек повторяет молитву, в которую уже не верит, но боится замолчать.

Утром я найду слова и скажу правду. Утром я попрошу не прощения даже — возможности заслужить право однажды попросить его.

Я поднял руку и постучал.

Тихо. Один раз. Другой.

Ответа не было.

Я ждал. Глупо. Смешно. Стоял перед дверью собственной жены и ждал разрешения войти.

“Она спит!” — думал я, но дракон внутри ворочался, требуя немедленно открыть дверь и проверить. Всё проверить.

Я нажал на ручку. Дверь открылась бесшумно.

— Ирьяна?

Комната встретила меня полумраком. Свеча на туалетном столике почти догорела. Пламя было маленьким, нервным, оно дрожало на чёрном фитиле, будто тоже устало держаться. У камина тлели угли. На полу возле зеркала ещё лежали жемчужины. Белые. Мёртвые. Рассыпанные по паркету, как мелкие кости.

Кровать была пуста.

Сначала я не понял. Просто смотрел на неё. На покрывало, смятое у края. На подушку, которой никто не касался. На халат, брошенный на спинку кресла.

— Ирьяна?

Голос прозвучал громче. Комната не ответила.

Я сделал шаг внутрь. Потом ещё один. Взгляд сам метнулся к ширме. К гардеробной. К двери в умывальную.

— Ирьяна, — позвал я снова, уже резче.

Я прошёл к гардеробной и распахнул дверь. Пусто. Только платья, висящие ровными рядами. Голубого платья не было. Я отвернулся так резко, словно эта зияющая пустота могла обжечь взгляд.

Умывальная. Пусто. Там ещё пахло водой, мылом и чем-то цветочным. Её запахом. Слабым. Ускользающим.

Я вернулся в спальню. На несколько секунд остановился посреди комнаты и прислушался. Может, она вышла к Норе. Может, попросила принести воды. Может, просто не смогла оставаться здесь и ушла в соседнюю гостиную.

Может.

Слишком много “может”. И каждое было хуже предыдущего.

Я вышел в коридор.

— Нору, — сказал я ближайшему лакею, который прибежал на шум и стоял под дверью.

Он вздрогнул, растерявшись.

— Немедленно.

Лакей бросился выполнять приказ. Я остался стоять у двери. Сердце билось слишком быстро. Неприлично быстро для человека, который привык сохранять лицо даже перед смертью.

Через несколько минут по коридору послышался торопливый бег. Нора появилась в наспех наброшенной шали, с выбившимися из косы волосами и испуганным лицом.

— Ваша светлость?..

— Где герцогиня? — спросил я.

Горничная побледнела.

— В… в спальне, ваша светлость, — дрогнул ее голос.

Я молча отступил, открывая ей проход. Нора вошла. И застыла. Её взгляд метнулся к пустой кровати. К креслу. К ширме. К гардеробной. Она сделала несколько шагов, будто могла найти хозяйку за воздухом, за складкой занавески, за собственной надеждой.

— Госпожа? — позвала она. — Леди Ирьяна?

Тишина.

Нора обернулась ко мне. В её глазах уже стоял страх.

— Она… она была здесь, ваша светлость. Когда вы ушли, я… Я не заходила. Она сказала, что не нужно. Я думала, она легла спать.

— Она не легла.

Слова прозвучали тихо. Слишком тихо.

Нора прижала ладонь ко рту.

— Поднять весь дом, — сказал я. — Никто не уснёт, пока её не найдут!

Голос стал другим. Чужим. Герцогским. Тем самым голосом, который не оставлял места для вопросов.

— Всех. Сейчас же. Проверить комнаты, коридоры, лестницы, сад, зимнюю галерею. Никого не выпускать за ворота. Никого. Разбудить управляющего. Хартли ко мне.

Нора сорвалась с места.

Через несколько минут дом проснулся. Нет. Не проснулся. Вскрикнул. Сначала где-то хлопнула дверь. Потом ещё одна. По коридорам побежали шаги. Женские голоса, мужские, шёпот, вопросы, короткие приказы. Лакеи несли лампы. Горничные запахивали халаты. Кто-то плакал уже заранее, не зная, о чём именно, но понимая, что в доме герцога Арундела ночью не поднимают всех без причины.

Я стоял у лестницы и слушал. Каждый звук был слишком медленным. Каждый человек двигался слишком медленно.

— Ваша светлость, в малой гостиной нет.

— В зимней галерее нет.

— В библиотеке нет.

— В купальне нет.

— В саду у фонтана не видели.

— У южного выхода никто не проходил.

Не видели. Нет. Не проходил. Каждое “нет” ложилось внутрь камнем.

Хартли появился последним. Нет, конечно. Он не опоздал. Он просто пришёл именно тогда, когда уже знал достаточно, чтобы не задавать глупых вопросов.

— Ваша светлость.

— Герцогини нет.

— Я понял.

Он побледнел. Едва заметно. Но я видел. За двадцать лет я видел, как Хартли видел смерть, пожар, болезни. Он не бледнел. Сейчас побледнел.

— Все выходы перекрыты, — сказал он. — Слуги проверяют дом и парк.

— Конюшни?

Хартли повернул голову к ближайшему лакею. Тот сорвался с места раньше, чем ему успели приказать.

Я стоял. Ждал. Время стало вязким. Густым. Оно больше не текло. Оно капало, как кровь с края ножа.

И вдруг снизу, со стороны чёрного хода, раздался топот. Быстрый. Неровный. Кто-то бежал так, словно за ним гналась смерть.

В холл влетел конюх. Молодой парень, кажется, Тобин. Рыжий. Веснушчатый. Всегда краснел, когда Ирьяна благодарила его за яблоки для Счастливицы. Сейчас он был белым как полотно.

— Ваша светлость!

Я повернулся к нему.

— Что?

Он сглотнул. Губы у него дрожали.

— Счастливица пропала.

Мир остановился. Не образно. На самом деле. Я перестал слышать шаги. Голоса. Даже собственное дыхание.

— Что ты сказал?

Конюх отступил на полшага и дрогнувшим голосом произнёс:

— Счастливицы нет в стойле, ваша светлость. Седло… седла тоже нет. И уздечки.

Нет. Нет. Нет.

Ирьяна. Она только научилась держаться в седле. Она только вчера сделала свой первый круг по двору. Одна. Без поддержки. Только вчера смеялась, когда Счастливица упрямо тянулась к карману с яблоками. Я сам подсаживал её. Моя ладонь помнила её талию. Её лёгкий испуганный вдох. То, как она оборачивалась через плечо и говорила, что сама справится, хотя я понимал, что до “сама справлюсь” ещё месяц тренировок.

Она не могла уехать одна. Не ночью. Не в лес. Не после всего.

Я сорвался с места. Не помню, как спустился по лестнице. Не помню, кто бросился за мной. Хартли, кажется, сказал что-то. Я не услышал.

Во дворе было холодно. Ночной воздух ударил в лицо мокрой травой и камнем. Фонари дрожали на ветру. Где-то в темноте заржала лошадь.

Конюшня была открыта. Двери распахнуты настежь. Внутри горели лампы, конюхи метались между стойлами, кто-то держал поводья испуганных лошадей, кто-то бормотал молитву всем богам от любой напасти.

Стойло Счастливицы было пустым.

Я подошёл к нему. Медленно. Слишком медленно для того ужаса, который уже рвал грудь изнутри. Солома была примята. На крюке не висела уздечка. Седла не было.

И рядом со стойлом стояла перевёрнутая бочка.

Я остановился. Бочка была старая, широкая, с железными обручами. Обычно её держали у стены, туда складывали щётки, тряпки, всякую мелочь. Теперь она стояла у самого бока стойла. Чуть накренившись. На краю была светлая царапина — свежая. Будто кто-то ставил ногу, поскользнулся, снова попытался.

Я смотрел на неё и видел не бочку. Видел Ирьяну. Как она стоит в темноте одна, в платье, которое не предназначено для побега. Как тянется к седлу. Как борется с ремнями. Как подставляет бочку, потому что рядом нет меня. Потому что раньше я подсаживал её сам. Ладонь под её локоть. Вторая — на талию.

— Осторожнее, — говорил я.

И она сердито отвечала:

— Я справлюсь.

Теперь она справилась. Без меня. Без помощи. Без доверия.

Я положил руку на край бочки. Дерево было холодным. Под пальцами чувствовалась вмятина. След её каблука.

— Ваша светлость… — тихо произнёс Тобин за спиной. — Может, она недалеко. Счастливица умная. Она…

Он замолчал. Потому что понял сам. Умная лошадь не спасает того, кто не умеет держаться в седле ночью. Умная лошадь возвращается домой одна.

Эта мысль ещё не успела оформиться, когда снаружи раздался крик.

— Ваша светлость!

Я резко обернулся. Во двор влетел другой конюх. Он почти падал на бегу.

— Счастливица! Счастливица вернулась!

Я выбежал из конюшни. Лошадиное ржание прорезало ночь. Двое конюхов пытались поймать Счастливицу у ворот конюшенного двора. Она металась, вскидывала голову, била копытом по камню. Пена белела на губах. Глаза были огромными, чёрными, безумными.

Без всадницы.

Я остановился. На один удар сердца. Только на один. Потом пошёл к ней.

— Не подходите, ваша светлость! — крикнул кто-то. — Она испугана!

Я не остановился.

Счастливица дёрнулась, когда увидела меня. Заржала. Мотнула головой так резко, что повод ударил её по шее.

— Тише, — сказал я.

Голос был хриплым. Нечеловеческим.

— Тише.

Я поднял руку. Лошадь дрожала всем телом. Её бока ходили ходуном. Шерсть потемнела от пота. К седлу прилипли листья, обрывки травы, грязь.

И кровь.

Сначала я увидел её на стремени. Тёмную. Почти чёрную в свете фонаря. Потом на ремне. На краю седла. На поводьях. На гриве, спутанной и мокрой.

Кровь была везде. Не много. Нет. Не так, как после бойни. Но достаточно. Достаточно, чтобы мир снова остановился.

Я протянул руку и коснулся седла. Пальцы стали влажными. Свежая.

И внутри меня что-то сломалось. Не надломилось. Не треснуло. Сломалось.

— В лес, — приказал я.

Собственный голос я почти не узнал. Он был ниже. Глубже. В нём уже было не человеческое горло.

— Всех. Всех людей в лес. Факелы. Собаки. Лошади. Проверить каждую тропу, каждый овраг, каждую яму, каждый ручей. Немедленно!

Слуги бросились врассыпную. Кто-то вскрикнул. Кто-то побежал за факелами. Конюхи седлали лошадей, путаясь в ремнях. Лакеи, ещё в домашних ливреях, хватали плащи и фонари. Хартли отдавал приказы так быстро и сухо, будто всю жизнь готовился именно к этой ночи.

А я всё ещё смотрел на кровь. Её кровь? Нет. Может быть, лошади. Может быть, ветки поцарапали Счастливицу. Может быть, Ирьяна упала, но поднялась. Может быть…

Я сжал повод так сильно, что кожа хрустнула в кулаке. Хватит. Хватит “может”.

С ней что-то случилось. Она одна. В лесу. Ночью. Из-за меня.

Зверь внутри больше не ходил кругами. Он рванулся наружу. Я не стал его удерживать. Не смог бы. Не захотел.

Кости вспыхнули болью. Кожа стала тесной. Мир качнулся, вытянулся, разорвался на запахи, звуки, тепло живых тел и холод ночной земли.

Кто-то закричал. Слуги бросились назад, закрывая лица. Фонарь упал на камни и разбился. Огонь лизнул гравий, но тут же погас под порывом ветра.

Я расправил крылья.

Ночь отступила. Камни двора дрогнули под когтями. Я взлетел. Резко. Так резко, что воздух ударил в стены, сорвал с крыльца несколько сухих листьев, заставил лошадей заржать и забиться в стойлах.

Поместье осталось внизу. Светлое. Маленькое. Чужое.

Лес раскинулся передо мной чёрным морем. Я нырнул в небо над ним. Кружил. Смотрел. Видел дорожки между деревьями. Серебристые пятна луж. Чёрные провалы оврагов. Тонкие ленты троп, которые днём казались безобидными, а ночью превращались в пасти.

Я искал белое, светлое. Кусок платья. Лицо. Руку. Движение. Что угодно.

Ничего. Только деревья. Ветки тянулись вверх, как пальцы мёртвых.

Ветер бил в глаза. Запахи рвались ко мне снизу: мокрая земля, мох, звери, старая листва, гниль, следы лис, кровь зайца где-то у ручья, железо старого капкана…

Кровь.

Я резко развернулся. Но запах потерялся. Лес был полон крови. Живой. Старой. Звериной. Человеческой? Я не мог понять.

Я кружил ниже. Крылья задевали верхушки деревьев. Ветки ломались под порывами воздуха. Где-то внизу закричала птица.

— Ирьяна!

Имя сорвалось не голосом. Рёвом. Лес ответил эхом. И больше ничем.

Я кружил ещё. И ещё. Пока в груди не начала подниматься новая мысль. Страшная. Липкая.

А вдруг её уже нашли? А вдруг слуги нашли её, пока я здесь режу крыльями туман? А вдруг она лежит не там, где я ищу? А вдруг её несут домой? А вдруг…

Я развернулся к поместью. Крылья ударили по воздуху. Дом вырос из темноты слишком быстро.

Во дворе метались огни. Факелы двигались по дорожкам, по краю леса, у конюшен. Люди бежали. Кричали. Звали.

Я опустился за воротами, едва не разбив каменную плиту под когтями. Ещё до того как снова стал человеком, увидел слугу. Он бежал ко мне из темноты. В руках у него было что-то светлое. Маленькое. Бесформенное. Он держал это перед собой.

Я почувствовал запах раньше, чем разглядел. Кровь. Человеческая.

Моя кожа ещё не успела до конца вернуться, когда я шагнул к нему.

— Что это?

Слуга упал на колени. Не от почтения. От ужаса перед драконом. И поднял руки.

На его ладонях лежал обрывок голубой ткани. Разорванной. Окровавленной.

Я узнал это платье. То самое, в котором она была сегодня вечером.

Обрывок был мокрым от крови.

Я взял его. Пальцы не слушались. Кровь липла к коже. Тёплая ещё. И весь мир сузился до этого клочка. До рваного края. До алой полосы. До мысли, которую я больше не мог прогнать.

Ирьяна не просто ушла. Ирьяна истекала кровью где-то в моём лесу.

— Найти, — сказал я.

Слуги замерли. Я поднял голову. И теперь они отступили уже не от герцога. От дракона, который стоял перед ними в человеческой коже и был страшнее любого зверя.

— Найти её, — повторил я. — Живой.

Никто не ответил. И это было правильно. Потому что ответ мне был не нужен. Мне нужна была она.