— Милая...

Я мягко отвела её руку. Не толкнула, не вырвала. Просто отвела. Пальцами, без усилия.

Стакан качнулся. Вода выплеснулась — немного, несколько капель — на её пальцы. На подол дорогого платья из тафты цвета слоновой кости. Капли упали на паркет, и я видела, как они остаются на полированном дереве, словно слезы.

Мама вздрогнула.

Но тут же снова улыбнулась. Эта улыбка была удивительной. Она прирастала к лицу за долю секунды, как вторая кожа, и я понимала, что тренировалась она годами. Десятилетиями. Возможно, всю жизнь.

— Прости меня...

Она осторожно поставила стакан на столик и взяла меня за руки.

— Мы все были на эмоциях. Я не должна была говорить тебе такие слова. Конечно, не должна...

Я молчала.

Тишина между нами была не пустой. Она была полной — полной невысказанных вещей, которые обе знали, но ни одна не произнесёт вслух.

— И папа тоже... Он очень переволновался...

Я медленно подняла голову.

— Поэтому он ударил меня при всех? Так что я упала? А сейчас вы все лебезите передо мной, потому что мне сделал предложение герцог. А вам и в самых смелых снах не снилась такая партия?

Она отвела взгляд.

Всего на мгновение. Но в этом мгновении я увидела всё. Она не смотрела в сторону от стыда. Она смотрела в сторону, потому что не знала, как солгать убедительно.

— Ты же знаешь нашего папу...

Улыбка стала виноватой. Почти беззащитной. И в этом была её самая жестокая хитрость: она делала себя маленькой, чтобы я почувствовала себя большой. Чтобы я почувствовала, что обязана простить.

— Он вспыльчивый... Иногда сначала делает, потом жалеет… Как тогда с портретом? Помнишь? Он кричал на лакея за то, что тот повесил портрет криво…

— Правда? — насмешливо поинтересовалась я.

Она кивнула.

— Конечно.

— Странно.

Мой голос прозвучал неожиданно спокойно.

— Миранду он ни разу не ударил. Что бы она ни вытворяла.

Улыбка исчезла. Не растаяла, не дрогнула — исчезла, словно её стёрли. Лицо матери стало пустым. Гладким. И в этой пустоте я видела правду, которую она никогда не скажет вслух.

Миранду он не бил. Потому что Миранда была удобной. Миранда не выливала вино. Миранда не устраивала сцен. Миранда была тем товаром, который всегда можно выгодно продать. А я... Я была той, которая портила картинку. Той, которая думала, что имеет право на чувства.

Мать тяжело вздохнула. Будто именно я поставила её в неловкое положение. Будто это я, сидящая полуголая в чужом халате с распухшим лицом, виновата в том, что заставляю её лгать.

— Не нужно сейчас сравнивать… Ты будущая герцогиня. А она всего лишь графиня.

— Именно поэтому вы все вдруг стали ласковыми и заботливыми? Боитесь, что я припомню? Или боитесь, что я сделаю вид, что семья Бельвиль мне не знакома? Значит, все-таки дело не во мне?

Она промолчала. Я ждала, что она ответит...

Но ответа не было и быть не могло. Потому что любой ответ был бы правдой, а правда в этом доме никому не нравится.

Через несколько секунд мать поднялась. Отряхнула колени — машинально, привычно. Поправила кружевной воротник моего халата пальцами, которые ещё минуту назад дрожали. Движение было точным, нежным, отрепетированным. Будто она всегда делала это с любовью. Будто между нами никогда не было ни вина, ни пощёчин, ни фаты, украденной у алтаря.

— Ты посиди немного, котенок…

Она заставила себя улыбнуться. И снова — идеально. Ни одной трещины.

— Я посмотрю, как там платье. А заодно узнаю, как там гости. Сейчас папа их развлекает. Так что я скоро вернусь.

Конечно.

Сейчас важно платье.

Не я.