Глава 31: Киллиан

Роуэн свернулась в клубок.

Маленький Журавлик обхватила себя руками.

Она пыталась найти утешение.

Ей нужно было, чтобы кто-то её обнял.

Из её ступней сочилась кровь.

Она собиралась в лужицу на полу.

Острые осколки впились в её бёдра.

Ещё больше крови натекло под ней.

Воспоминания нахлынули на меня.

Мне было двенадцать лет.

Я свернулся в позу эмбриона на полу.

Сильный пинок пришёлся мне в поясницу.

На ней были туфли на острых каблуках, что делало боль ещё невыносимее.

Я пытался закрыть голову руками на случай, если она снова ударит меня туда.

Где был Кейд?

Обычно он не оставлял меня одного, когда она была дома.

Особенно когда она была такой пьяной и обдолбанной.

— Ты должен был вымыть ванную, ничтожный мелкий кусок дерьма! — орала она на меня, брызгая слюной.

Я знал, что лучше молчать. Не имело значения, что я уже всё вымыл. Что бы я ни делал, для неё всё всегда было недостаточно хорошо. Попытайся я сказать хоть слово в свою защиту, она бы только ударила меня сильнее.

Я старался стать как можно меньше, словно свернувшись в тугой клубок, я мог бы просто исчезнуть. Я знал, почему она так сильно меня ненавидит, потому что она постоянно мне об этом твердила.

— Ты ублюдок, Киллиан. Твоя шлюха-мать мертва, и тебе повезло, что мы сжалились над тобой и не оставили в приюте.

На одном дыхании она угрожала сдать меня в тот самый приют.

Когда она так причиняла мне боль, мне нравилось представлять свою родную мать.

Была ли она красивой?

Была ли доброй?

Я часто сравнивал лицо Кейда со своим, пытаясь понять, какие черты ему достались от нашего отца, а какие мне — от моей мамы.

У меня были более тяжёлые веки, чем у него, а брови — гуще и с более резким изломом.

Мой нос был уже и острее.

Мы оба унаследовали отцовскую квадратную челюсть и мужественные черты.

Я пытался вообразить свою мать. В моих фантазиях у неё были иссиня-чёрные волосы, как у меня, льдисто-голубые глаза и доброе выражение лица. Я никогда не видел её фотографий; я даже не знал её имени. Однажды я спросил отца, а он ударил меня наотмашь, приказав больше никогда о ней не упоминать. Он напомнил мне, что моя мать — Дафна. Но это было не так.

У меня не было матери, и уж точно ею была не Дафна.

Она возненавидела меня с той секунды, как увидела. У неё напрочь отсутствовал материнский инстинкт, но те его крохи, что у неё были, она берегла исключительно для Кейда. Всё, что она видела во мне — это измену своего мужа.

Очередной удар пришёлся чуть выше по спине. Я молился, чтобы она не целилась в шею или голову. Я изо всех сил старался не шевелиться, словно животное, притворяющееся мёртвым. В конце концов она от меня устанет и побредёт на кухню в поисках очередного бокала вина. Пока она будет его наливать, я найду место, где спрятаться, пока Кейд не вернётся домой.

В итоге её безжалостные побои замедлились, а дыхание стало рваным и поверхностным от истощения. Наркотики и алкоголь сделали её тело слабым и хрупким, превратив её в измождённую тень той, кем она когда-то была. Во время этих приступов жестокости ею двигала чистая ярость, она черпала резервную энергию и выносливость, чтобы наказывать меня за сам факт моего существования.

Ещё один пинок в поясницу прилетел перед тем, как она, спотыкаясь, побрела на кухню.

Раньше я оставался лежать на полу и давал волю потоку слёз, скопившемуся внутри, но эти слёзы давно высохли, и я не мог больше здесь оставаться — мне нужно было найти от неё укрытие. У меня было несколько тайников, которые я считал безопасными, и я торопливо пополз к одному из них, пока она не вернулась. При каждом движении боль простреливала конечности, пока я умолял своё тело донести меня до безопасного места. Завтра я буду переливаться всеми оттенками синяков.

Мой ближайший тайник находился на чердаке, за старым шкафом, давно забытым и покрытым пылью и паутиной. Мне нужно было потянуть за шнур, который опускал шаткую деревянную лестницу, ведущую через небольшой люк в потолке. Лестницу было тяжело втягивать обратно наверх после того, как я по ней забирался, но я не мог рисковать быть обнаруженным.

Иногда я подумывал о том, чтобы оставить лестницу опущенной, в надежде, что она полезет за мной. Она была настолько пьяной и нескоординированной, что ни за что бы не удержалась — промахнулась бы мимо ступеньки, упала и, в идеале, сломала бы себе шею.

Я часто размышлял о способах убить её и прекратить эти мучения. Растительное масло на полу её душевой, из-за которого она поскользнётся и ударится головой. Лёгкий толчок в поясницу, когда она, шатаясь от алкоголя, спускается по лестнице, или доза средства для прочистки труб в её вине. Это было бы легко, и ещё проще было бы обставить всё как случайное падение, учитывая её проблемы с алкоголем и наркотиками.

Так почему я этого не сделал?

Ответ был прост: Кейд.

Мой брат был причиной, по которой я так её и не убил.

Он ненавидел её так же сильно, как и я, а иногда и сильнее, когда видел на мне следы побоев. Но несмотря на это, в те редкие трезвые моменты, когда Дафна могла побыть матерью, Кейд расцветал, изголодавшись по её ласке. В неуклюжих попытках искупить свою родительскую несостоятельность, она часто заваливала его подарками, похвалой и вниманием, до небес взвинчивая его надежды, лишь для того, чтобы снова вернуться к своим запоям и наплевательству.

И всё же, у него были эти редкие моменты материнской любви — то, чего у меня не будет никогда. Несмотря на его отрицание, её смерть преследовала бы его, и это то, чего я никому не пожелал бы, особенно своему брату.

Я знал, каково это — потерять мать, даже если никогда её не знал. Это была зияющая пустота и рана, которая никогда не заживала. Дело было не только в отсутствии её любви, но и в конце любых возможностей. Больше не было возможности, что мама почитает мне сказку на ночь, сварит мне суп, когда я заболею, или обнимет меня, когда мне нужно будет утешение, потому что её больше нет.

Она мертва.

У Кейда всё ещё оставалась возможность со своей собственной матерью. Всегда оставался крошечный шанс, что она проснётся и решит завязать с таблетками, посмотрит на себя в зеркало и выберет стать для него лучше. Я не собирался лишать его этой возможности, обрывая её жизнь.

Я попытался забиться за шкаф, но был уже слишком большим, чтобы полностью спрятаться, как в детстве. Мой рост был метр девяносто три, а весил я девяносто пять килограммов в мои-то двенадцать лет. Дети в школе шептались, что я не совсем человек, когда я проходил мимо них в коридорах. Почему я до сих пор позволял этой тощей женщине избивать меня, будучи вдвое больше её, оставалось для меня загадкой. Возможно, целое десятилетие формирования рефлексов через насилие уберегло её от моего возмездия.

Я сидел за шкафом тише воды ниже травы, крепко обхватив колени руками, в ожидании возвращения Кейда. Как только он вернулся домой и увидел состояние своей матери, он бросился проверять все мои обычные укрытия в поисках меня. Я услышал, как открылся люк на чердак, но не смел пошевелиться в своём укрытии, пока не услышал его шёпот:

— Киллиан!? Ты здесь?

Я высунул голову из-за угла, показывая себя. Облегчение разлилось по его лицу, за которым вскоре последовал ужас, когда я разогнулся и встал в полный рост, так что он смог увидеть свежие синяки, расцветающие на моей коже.

Мне так жаль, Киллиан, — показал он мне на нашем тайном языке жестов.