Глава 9: Кейд

Кабинет моего отца пах табаком и кожей. Запах не был неприятным, но я ненавидел его, потому что ассоциировал этот аромат с его присутствием и каждым паршивым воспоминанием из своего детства.

То, что должно было стать быстрой встречей для получения ордера на захват омеги, затянулось — как я и предполагал. Несмотря на то, что он знал, во сколько я приеду, он заставил меня прождать в приёмной с его секретаршей почти час.

Каждое взаимодействие с моим отцом было бесконечной игрой за власть, в которой он утверждал своё доминирование и контроль над моим братом и мной. Ему нравилось напоминать нам, что, несмотря на седину, пробившуюся в его волосах, и морщины вокруг глаз, он всё ещё держит всё под полным контролем. Да и как мы могли забыть, когда шрамы, усеявшие наши тела, служили наглядным напоминанием?

В детстве он правил нашим домом железной рукой, абсолютно равнодушный к презрению и наркозависимости моей матери. Он закрывал глаза на то, как она издевалась над Киллианом, и даже помогал ей в этих истязаниях, пытаясь «выбить из него чувствительность». Мы оба частенько ходили усыпанные синяками, идеально повторяющими форму отцовского кулака.

Его физическое насилие пошло на спад после того, как он случайно перегнул палку и сломал Киллиану челюсть. Моему брату было всего одиннадцать, когда врачи скрепили его челюсть проволокой на шесть долгих недель, лишив его возможности говорить или есть твёрдую пищу. Когда персонал больницы начал расследование причин травмы, мы все солгали, заявив, что он упал с лестницы, но все знали правду — даже если слишком боялись моего отца, чтобы открыть рот.

Процесс выздоровления Киллиана был мучительным, к тому же остались долгосрочные последствия — в основном повреждение нервов, которое сказалось на его речи. Толстый, рваный шрам вдоль челюсти клеймом напоминал о том издевательстве. Несмотря на еженедельные встречи со специалистами, его речь оставалась неуклюжей и невнятной из-за непрекращающейся невралгической боли, поэтому он предпочитал общаться с помощью визуально-жестового языка, который мы изобрели, пока его челюсть была скована проволокой.

Ни один из нас не знал официального языка жестов, поэтому мы слепили воедино настоящие знаки и выдуманные сигналы руками, чтобы создать язык, понятный только нам двоим. Даже став взрослыми, мы часто общались таким образом, или же Киллиан предпочитал просто мычать по-пещерному.

И хотя по мере нашего взросления физического насилия со стороны отца стало меньше, словесные унижения и тотальный контроль, который он осуществлял над нами, никуда не делись.

Генерал Грин барабанил пальцами по массивному столу из красного дерева, просматривая документы Роуэн. Он выудил её досье из базы данных Арки. Я уже успел ознакомиться с теми крохами информации, что были о ней известны, пока ехал к нему в кабинет и долго торчал в приёмной.

Она была старше большинства омег-дезертиров. Арка обычно отлавливала их прямо перед первой течкой или во время неё. Как только у них начиналась течка, они в буквальном смысле вешались на ближайшего альфу, умоляя, чтобы их связали узлом.

В свои 26 лет Роуэн удавалось избегать обнаружения чертовски долго. Талон подозревал, что она оставалась незамеченной благодаря использованию нелегальных подавителей, которые маскировали её запах и гасили течку. В качестве её адреса значилась Ничейная земля, поэтому я предположил, что она жила вдали от цивилизации, чтобы скрыть свой статус и выращивать плакучую фиалку. Эти леса кишели незаконными плантациями.

— Хорошенькая штучка, не так ли? — заметил мой отец, задержав взгляд на её фотографии во время изучения досье.

Его глаза загорелись, и он слишком долго пялился на снимок. Я стиснул зубы, подавляя гнев. Я уже чувствовал инстинктивную потребность защищать Роуэн, и мне не нравилось даже то, как он смотрел на её фотографию.

— Да, — сухо ответил я.

— Я пытался свести вашу стаю с омегой из Тренировочного центра. Они выдрессированы безукоризненно. С какого перепугу ты планируешь оставить себе эту дикую преступницу, если даже не стал рассматривать моё предложение найти вам подходящую, обученную омегу? Большинство мужчин убили бы за такую, но ты всегда мне отказывал. Ты мог бы обменять её на подготовленную из центра, — задал вопрос мой отец, наконец убирая досье в манильский конверт.

Не дав мне ответить, он продолжил:

— Ты вообще планируешь спариваться с ней на самом деле, или это просто тактика, чтобы выиграть побольше времени для выздоровления Киллиана? Ты же знаешь, Арка теряет терпение и хочет, чтобы ваше подразделение вернулось на базу на Пограничном фронте.

Я на миг задумался — было ли вообще время, когда нашему отцу было не насрать на Киллиана или на меня. Он был абсолютно бесчувственен к тому факту, что Киллиан чуть не сдох, и рассматривал его скорее как актив, нежели как собственную плоть и кровь.

Проигнорировав его выпад, я ответил:

— Нам подойдёт и эта. Райкер, похоже, горит желанием её объездить; это не займёт много времени.

Мой грубый ответ, казалось, удовлетворил его: он усмехнулся, подписал бумаги и передал мне папку, в которой лежал ордер на захват. Затем он отослал меня со словами: «Закрой за собой дверь», и, больше не удостоив меня ни единым взглядом, погрузился в работу с очередными документами. Я быстро вышел, не желая находиться в его присутствии ни секундой дольше, чем это было абсолютно необходимо.

На обратном пути в казармы мой телефон звякнул от сообщения:

Талон: Мы доставили её сюда. Она в Медицинском крыле. У неё побочная реакция на седативное. Доктору нужна её история болезни. Когда ты вернёшься с её досье?

Я с раздражением потёр виски. Я чёрным по белому велел им не колоть ей седативные препараты Талона для оборотней. Учёные Арки не разрабатывали их для применения на омегах, и они предназначались только для тех редких случаев, если бы Талон потерял контроль над своим волком — чего никогда не случалось.

Что-то подсказывало мне, что, скорее всего, в этом был виноват Райкер.

Я написал ему в ответ, сообщив, что скоро буду.