Глава третья

Я не видела Незнакомца со времен джунглей, поэтому, когда притяжение тащит меня на север, в небольшую охотничью деревню, присутствие других людей кажется мне тревожным. Я не слышала собственного голоса уже несколько недель, так долго не ощущала вибраций голосовых связок, что боюсь — они порвутся, если я заговорю громче шепота. Я не видела человеческого лица уже много дней, если не считать собственного отражения в ручьях, из которых наполняла бурдюки с водой. Единственное живое существо, с которым я контактировала — это мой конь, но ему не нужны мои слова, лишь моя забота. Впрочем, мне нравится его общество. Меня не растили среди животных, и первая встреча с ним была подобна молнии, ударившей в грудь. Я была одновременно поражена его скоростью и испугана его мощью, но теперь предпочитаю его людям. Ему нет дела до нарушенных обетов или смертных грехов. Его ежедневные заботы сводятся лишь к пище, воде, к которой я его веду, и моим поглаживаниям за ушами. Он — все, что у меня есть, помимо Незнакомца… и расчлененного тела в сундуке. Но я никогда не открываю этот запертый ларец, если только не нужно добавить еще одну кость. Я и не признаю его присутствия. Знать, что то, что лежит внутри, не может со мной заговорить, — все равно что получать ножевые ранения в живот, поэтому я с ним не разговариваю. Воспоминание о его голосе померкло вопреки моим попыткам сохранить его, и я ненавижу дарить ему свой голос, если не могу услышать его в ответ. Я скучаю по электрическому разряду, что раскатывался по моей коже от звука его речи. Я скучаю по нему во всем.

После того как я нашла его руки в заброшенном храме Смерти, на следующее утро я проснулась и обнаружила, что Незнакомец давно ушел. Я никогда не знаю, в какую часть королевства мне придется отправиться, чтобы найти его. Его палачи не выдали мне карту, но обещание Незнакомца пробудило что-то в моей душе. Я иду без четких планов. Я просто отправляюсь в путь, и когда останавливаюсь, его разбросанные кости ждут меня. Итак, заперев его руки вместе с торсом и ногой, я привязала повозку к коню и покинула джунгли. Я не знала, куда приведут мои странствия, но пункт назначения одновременно удивляет и пугает меня. Эта деревня у подножия скованных снегом гор — не более чем сборное место для охотников. Воздух здесь — сплошной лед и острота, бритвенные ветры и болезненные вдохи. Это жалкий клочок земли, но все его ужасы исходят от климата. Здесь нет черной магии, только природа.

Я ненавижу являть себя миру, и без густой пелены зла, которая обычно окружает его сохранившуюся плоть, я не понимаю, почему притяжение привело меня сюда. Здесь, на севере, я сомневаюсь, что кто-нибудь меня узнает. Я больше не та девушка, которую боги объявили изгоем и еретичкой. Она была мягкой и гладкой, с длинными волосами, цветущим здоровьем. Эта Селла вся состоит из мышц и костей, шрамов и растрепанных волос. Я совсем не похожа на ту женщину, которой была раньше. Она умерла в тот день, когда умер он. Селла перестала существовать в ту минуту, когда его сердце остановилось, и теперь я просто выживаю. Странница. Безбожная путешественница на пути мести.

Все же я боюсь людей. Я воочию видела, насколько жестокими люди могут быть друг к другу, и предпочла провести много ночей голодной, чем общаться со своими сородичами. Я боюсь, что посторонние разглядят под покрытой грязью кожей ту девушку, которая бежала от гнева богов. Я переживаю, что они приволокут меня к ее алтарю и сожгут заживо за мое предательство, а если я умру, то он исчезнет окончательно. Поэтому я избегаю цивилизации. Я краду, прячусь и сражаю, и каждый раз, когда я беру то, что мне не принадлежит, я благодарю его за то, что он поделился со мной своими знаниями и навыками. Мой вор обучал меня путям своего бога; он наставлял меня самыми темными ночами быть похожей на него, и именно благодаря его богу я все еще жива. Возможно, не все боги оставили меня. Может быть, где-то глубоко внутри Варас улыбается каждый раз, когда я играю роль вора, каждый раз, когда я почитаю его павшего послушника.

Но теперь у меня нет выбора. Его притяжение затащило меня в земли вечного льда, и я не могу кружить на окраине деревни. Холод украдет мое дыхание среди ночи. Мороз отдаст моего верного спутника на растерзание голоду, а невидимая нить, что сшила мою душу с его, затихла. Ее притяжение больше не ведет мое сердце, но без отравляющего воздух зла я не знаю, где искать. Все, что я знаю — это то, что по мере моего приближения охотники смотрят на меня неприветливыми взглядами. Север — земля, предназначенная для тех, кто здесь живет и умирает. Чужакам здесь не рады, и уважение выказывают лишь тем, кто родился в снегах.

Когда я пересекаю границу деревни, мое внимание привлекает окровавленный алтарь, сотворенный из костей и шкур. На долю секунды я снова оказываюсь во внутреннем святилище Хрейнасты, его кровь лужицей растекается по полу храма, и я крепко зажмуриваюсь, пока за веками не начинают кружиться цветные пятна.

— Пожалуйста, нет, — шепчу я, и мой голос звучит хрипло и надтреснуто.

— Охотник требует крови, — пугающая мелодия голоса Незнакомца просачивается в мой мозг, и хотя он говорит мне то, чего я больше всего боюсь услышать, я чувствую облегчение от того, что он меня не бросил. — Таков его путь. Таков их путь.

— Но не мой.

— Открой глаза, дитя.

Я подчиняюсь, с трудом сдерживая тошноту при виде багрового снега. Лавек, Бог Охоты. Именно его алтарь украшает вход в деревню.

— Все приходящие приносят ему жертву, — звучит в моей голове голос Незнакомца. — Он не привередлив. Ему все равно, чьи вены прольются во имя его. Все, чего он требует — это жертва крови. Север суров, бесплоден и полон зверей, рожденных для бойни. Выживание человечества покоится на плечах их охотников, их умение проливать кровь — единственная грань между жизнью и смертью. Точно так же, как они кровоточат, чтобы накормить свои семьи, они должны кровоточить в служении своему богу. — Он на мгновение умолкает, прежде чем продолжить. — Видишь, как они на тебя смотрят? Каждый вошедший должен пролить кровь. Игнорировать подношение — кощунство.

— Я и есть кощунство.

— Нет, мое дитя. Ты — выжившая.

Я ненавидела Незнакомца. Я ненавижу то, что он прав. Я ненавижу то, что кровь была последним, что я видела перед тем, как его дыхание остановилось. Красное. Красное. Красное. Это цвет, который я никогда больше не пожелаю увидеть.

— Я не стану возносить ему молитв, — бросаю я с вызовом.

— Ему не нужны твои молитвы. Только твоя кровь… или кровь твоего зверя.

Я кладу ладонь на шею коня.

— Нет. Ему его не получить. Я сделаю это.

Незнакомец тихонько усмехается, но я хмурюсь и решительно направляюсь к алтарю. Я вытаскиваю клинок из сапога и аккуратно провожу лезвием по предплечью, стараясь сделать разрез так, чтобы он не мешал движениям. Багровые капли выступают на коже, и я наклоняю руку, позволяя им скатиться на промерзшие, испачканные меха. Всего три капли падают вниз, но это все, что я предлагаю Ловцу. Я должна пролить кровь, и я делаю это, но он не получит больше ни капли. Красное. Красное. Красное. Я ненавижу этот цвет.

У меня нет монет для торга, но валюта здесь все равно бесполезна. Север требует крови во всех аспектах жизни, и единственная плата, которую принимают за жилье и еду — это плоть и кости. Если они не могут это съесть, разделать или надеть, они отвергают саму ценность вещи. Я скриплю зубами от запрашиваемой ими цены. Гораздо проще красть золото, чем охотиться на зверя. Он научил меня обчищать карманы и взламывать замки. Но он не учил меня свежевать северного лося.

Мой конь — единственное мое имущество, имеющее ценность, но он не продается. Я не стану заключать сделки за счет своего единственного друга; следовательно, мне нечем заплатить за теплую постель, чтобы пережить наступающую ночь. У меня нет еды, чтобы унять сводящие желудок боли. Нет огня, чтобы отогреть занемевшие пальцы. Будь проклят Лавек и его требования крови, я в этом селении ничуть не в большей безопасности, чем за его пределами.

Жители деревни разглядывают моего зверя, пока мы бредем в поисках убежища, и я смотрю на них исподлобья, пока они не отводят смущенные взгляды. Почти цикл одиночества в компании лишь белоглазого Незнакомца и коня сделали меня ожесточенной.

Мои шаги замедляются. Прошел почти цикл? Как такое возможно? Я знала его ровно столько же времени, сколько мы теперь в разлуке. Всего лишь мгновение ока для вселенной, но каждая секунда без него — сущее мучение. Как столько сезонов пронеслось с тех пор, как я слышала его голос? Видела его темные глаза? Чувствовала, как шрам на его губе боготворит мое тело? Вот почему я забыла глубокий баритон его речи. Сотни дней отделяют меня от того момента, когда я слушала его в последний раз. Когда мы обещали друг другу вечность, я и не подозревала, что конец наступит так скоро. Я произношу его имя. Один раз. Два раза. Десять. Снова и снова. Этого я забыть не позволю.

Пылающий оранжевый цвет привлекает мое внимание, и мои глаза фокусируются на бушующем костре посреди деревенской площади. Дрова сложены высоко, остроконечная верхушка поднимается выше моей головы, и кажется, будто этот огонь горел вечно и будет гореть всегда. Это пламя словно принадлежит всем и никому, поэтому я веду своего коня к теплу. Интенсивный жар оттаивает мое лицо, и я осознаю, насколько сильно я замерзла. Солнце садится, и ночь станет еще холоднее. Без этого огня я бы не дожила до возрождения солнца, но, возможно, именно поэтому Лавек требует от тебя пролить кровь. Может быть, он поддерживает этот огонь живым, чтобы его люди не замерзли. Вокруг костра нет запасов топлива, никто не подбрасывает в него дрова. Он горит вопреки воющему ветру. Он бушует несмотря на замерзшие слезы небес. Ни один из жителей деревни не прогоняет меня, когда я сажусь перед ним на бревна. Никто не задает вопросов, когда я подвожу своего зверя ближе к теплу. Будь проклят Лавек и его требования крови. В пределах этой деревни я в большей безопасности, чем была снаружи. Незнакомец тихонько усмехается. Я велю ему прекратить. Он не слушает.

Я резко просыпаюсь от разрывающего душу крика. Я не помню, как заснула на бревне, но мое лицо теплое, а огонь не угас, несмотря на власть луны. Душераздирающие вопли отражаются от далеких гор, и я сажусь, а мой позвоночник протестует против безжалостной поверхности. Это женский голос, и я узнаю эту породу горя. Она вплетена в мои мышцы, зарыта в мои кости. Это страдание от смерти любимого человека.

Я встаю, забыв о ноющих конечностях. Боль стала моим старым другом за этот прошедший цикл, и я научилась жить бок о бок с ней. Я ищу признаки угрозы, но единственное, что заполняет мое поле зрения — то, что намертво приковывает меня к снегу. Внезапно я больше не дрожу в охотничьей деревне, а стою на коленях на полу храма, его кровь пачкает мои ноги, пока я кричу по человеку, который больше не может меня слышать, по человеку, которого разорвали на безжалостные клочья. Белый мир моего настоящего начинает вращаться. Быстрее. Быстрее. Быстрее. Меня сейчас вырвет. Я знаю эту сцену. Это мой худший кошмар. Я произношу его имя, но на этот раз лишь однажды, потому что по мере того, как процессия, несущая растерзанное тело мертвого мужчины, проходит мимо меня, на меня смотрит то самое лицо, которое я люблю — изрезанное на кусочки и безжизненное.

— Успокойся, мое дитя. — Голос Незнакомца рассекает мою панику, словно отточенное лезвие, и черты моего любимого исчезают с трупа, заменяясь лицом мужчины на два десятка циклов старше меня. Мои щеки покалывает, и я понимаю, что плачу. Слезы замерзают на коже, и я вытираю их, запуская пальцы в гриму коня для утешения.

Группа охотников, вооруженных и диких, несет изуродованного охотника через деревню к алтарю Лавека. Женщина следует за ними, вцепившись в его тело, и мое сердце болит за нее. Оставшаяся позади жена. Мы одинаковы в этом несчастье.

Она рыдает, пока они укладывают его тело на вершину кровавой груды плоти и костей, и толпа опускается на колени, моля Лавека принять высшую жертву одного из его павших. Вдова и я — единственные двое, кто остается стоять. Она слишком охвачена горем, чтобы молиться, вцепившись в изуродованный труп мужа. Она прижимается к его груди с неутешной тоской, и мой взгляд падает на запертый на цепь ящик в моей повозке. Внутри заперт торс, к которому я когда-то цеплялась с такой же яростью. Потребовалось обещание Незнакомца, чтобы заставить мои руки разжать хватку. Без него я, возможно, никогда бы не отпустила, и по ее отчаянию я вижу, что она тоже не собирается этого делать. Вечная метель заморозит его тело на алтаре, заставляя ее наблюдать, как человек, согревавший ее постель, становится холодным и бледным. Она будет цепляться за него до тех пор, пока новые подношения не закроют его лицо. Я не знаю натуры Лавека. С самого рождения я была посвящена Хрейнасте, но я надеюсь, что в этом суровом месте он окажется добрым богом. Я шепчу полумолитву в дополнение к моим каплям крови. Не для себя, а для женщины, которая еще утром не была одинокой, а теперь осталась одна. Я слишком хорошо знакома с ее страданиями. Она по меньшей мере на два десятка циклов старше меня. Сколько времени ее муж был ее целой жизнью? Меня бросает в дрожь при этой мысли. Моего вырвали из моих рук в самом начале. Какую боль я бы испытывала, если бы мне разрешили любить его десятилетиями?

— Что случилось? — спрашиваю я молодого человека, который подошел ко мне, пока пожилая женщина оттаскивает вдову от тела мужа. Из-за ее отсутствия открывается весь масштаб травм охотника, и у меня сводит живот от этого зрелища. Его плоть располосена на ленты, исколота, изрублена в клочья. Что-то разрезало его так, словно он был мягким снегом, обнажая белизну костей и извиающиеся внутренности, вываливающиеся наружу через раны.

— В давние времена мой народ жил в горах. Дома были высечены прямо в камне, мы жили в крепости богатства, — отстраненно отвечает мужчина, и до меня доходит, насколько простым и временным выглядит эта деревня, состоящая лишь из дерева, грязи и безнадежности.

— Наш народ был искусными охотниками, благословленными присутствием самого Лавека. Он жил среди нас, предпочитая проливать кровь в коварных горах, а не нежиться в комфорте Сент-Энта вместе с остальными богами. Наш народ был горд. Наш город — силен. Наши охотники — отважны. Но сто циклов назад Лавек влюбился в смертную женщину. Он разделил с ней постель, благословив ее своим ребенком, но до того, как она разрешилась от бремени, охотники нашли ее тело растерзанным в снегу, а младенца — вырезанным из ее чрева. Лавек сошел с ума от отчаяния. Он любил ее и своего нерожденного сына и поклялся отомстить за ее смерть. Он искал чудовищ, убивших его возлюбленную, но то, что он обнаружил, обратило его против нас. У вождя города была дочь, но когда он узнал, что Лавек тайком женился на другой, его ярости не было предела. Жена Лавека была служанкой, чужачкой, жившей на наших землях, а Север не принимает чужаков как своих. Вождь был взбешен тем, что столь опозоренная женщина была выбрана вместо его дочери для вынашивания сына бога, и тогда он призвал темную магию, таящуюся в горных зверях. Огромные белые тигры, настолько бледные, что они исчезают в снежной буре, пришли и вырезали жену Лавека.

— В ярости от несправедливости Лавек решил не уничтожать тигров, рожденных из крови и черной магии. Вместо этого он покинул мир людей, уединившись в обители богов. Оставшиеся дикими и жаждущими человеческой плоти создания напали на город. Они перебили всех, до кого смогли дотянуться их когти, а выжившие бежали вниз с горы. Эта деревня должна была стать лишь временным убежищем. Лавек поклялся, что если мы очистим горы от тех чудовищ, он вернется и будет жить среди нас, но вот уже сто циклов наши охотники отправляются в снега и не возвращаются. Малек стал их новой жертвой. Но он не будет последним.

Молодой человек умолкает, а мое сердце грохочет в груди. Я не молюсь ни одному богу — не после того, что они со мной сделали, но я понимаю Лавека. Он любил того, кого, по мнению других, любить не следовало, и теперь он должен жить без нее. Возможно, он бог, который не заслуживает моей ненависти. Возможно, он тот, кто может помочь в моих поисках. Наша боль не так уж сильно отличается.

Я покидаю тепло пламени и иду к алтарю. Вдова с удивлением смотрит на меня, но ее выражение лица смягчается, когда она видит мое лицо. Словно она читает утрату, которую я ношу в себе, и понимает, что мы одинаковы. Она, я, Лавек. Мы все одинаковы. Я вытаскиваю клинок, и на этот раз кровоточу добровольно. Я кровоточу за возлюбленную Лавека. Я кровоточу за погибшего мужчину, изрезанного на кусочки. Я кровоточу за того, кого люблю больше всего.

Несмотря на потерю крови, я чувствую себя сильной и согретой. Я ничего не говорю, мой голос по-прежнему не способен произнести молитву, но Лавек знает мои мысли. Он знает, чему посвящено мое подношение. Незнакомец одобряюще гудит в моем сознании, и холод кусает меньше, когда я возвращаюсь к коню.

Я рада, что Лавек принял мою жертву, потому что, как только молодой человек рассказал мне о монстрах, порожденных черной магией, я все поняла. Зло всегда окутывает его тело. Тьма всегда окружает его, и я знаю, где они спрятали его кости. Я понимаю, почему нить судьбы привела меня сюда. В этих горах есть город, управляемый охотящимися на людей созданиями. Там есть руины, охраняемые черной магией. Еще одна его часть находится там.

Покидая деревню, я произношу его имя пять раз, десять раз, двадцать. Я иду, моя любовь. Я убью этих снежных тигров, и тогда стану на один шаг ближе к тому, чтобы услышать голос, который я позабыла.