СЕЗОН ЛЬДА, ЦИКЛ 78920

Снег укутал весь мир, и в этот сезон я впервые по-настоящему поняла всю свирепость Сезона Льда. Двадцать один цикл меня берегли, охраняли и защищали, но теперь мне довелось сполна познать жестокость жизни за пределами храмовых стен. Холод впивался в кожу и проникал до самых костей. Он забирался в самую душу и разрушал тело изнутри. Я должна была умереть в этой темноте, среди морозов, но мне было уже все равно.

Первые недели едва не стоили мне жизни, прежде чем я усвоила суровые уроки этого мира. Я ничего не знала о реальности, о людях, о мужчинах — я была лишь бледной тенью. Целый месяц я бродила в таком тумане, что даже не помнила названия городов, в которых ночевала. Я сжималась в темных переулках и выживала за счет выброшенных объедков. Истощенная, с грязной кожей, обвисшей на исхудавшем теле, я столкнулась с еще одним ударом — у меня началась менструация.

Я проснулась в одиночестве в заброшенном переулке, испачкав и промочив штаны; проведя пальцами по бедрам, я увидела проклятую багровую мазью кровь. Мой цикл пришел, как и всегда, и когда я уставилась на собственные ноги, меня поглотила такая тьма, какой я еще никогда не испытывала. Я так молилась, чтобы в нашу брачную ночь Кейд оставил во мне ребенка. Если мне суждено было провести оставшиеся дни без него, я отчаянно жаждала малыша, который напоминал бы мне о любимом мужчине. Надежда на то, что во мне бьется частичка его жизни, была единственным, что удерживало меня от капитуляции перед лицом отчаяния, но теперь, сидя в луже собственной крови, я почувствовала, как воля к выживанию испарилась окончательно. Больше не осталось ничего, ради чего стоило бы жить.

В тот день во мне что-то надломилось. Что-то, что, возможно, уже никогда не исцелится. Используя навыки, которым меня научил Кейд, я без всяких угрызений совести украла всё необходимое, а на добытое нечестным путем золото купила сундук, чтобы возить в нем торс мужа, законсервированный темной магией. Я выпустила из конюшни богатого купца лошадь, и мы стали скитаться по всему королевству подступающих холодов. Пустому онемению в груди было абсолютно все равно, выживу я или умру. Из городских сплетен я узнала, что Хрейнаста публично отреклась от меня. Она скрыла правду о казни Кейда, предпочтя объявить меня еретичкой и предательницей. Она выбрала другую девушку своим новым сосудом, и последнее, что долетело до меня, прежде чем я навсегда отгородилась от новостей, было известие о том, что моя семья потеряла абсолютно всё из-за пережитого позора. Мне хотелось испытать сострадание к близким, почувствовать стыд за то, что я принесла разрушение в их дом, но каждый раз, когда я думала о раскаянии, перед моими глазами снова вставал умирающий Кейд. Я вспоминала, как Валка обрек его оставаться в сознании до самого конца, и вместо прощения проклинала их всех. Я проклинала родителей, принесших ребенка в жертву эгоистичному божеству. Я проклинала Хрейнасту за ее слабость следовать собственным законам и Валку — за его беспредельную жестокость. Боги оставили меня, и хотя я остро ощущала их пустоту, мне было на это плевать. Я больше ничего не хотела от них.

После этого я мало что помнила. Всё вокруг состояло лишь из холода и одиночества, но в одну роковую ночь, когда я сидела перед своим жалким костром, из темноты к пламени выплыла тень. Я наблюдала, как она клубится, обретая форму, и когда из мрака появился мужчина, сотканный из самой темноты, сердце сковал страх. На секунду мне даже захотелось защитить себя, но взгляд на запертый сундук, где покоился Кейд, убедил меня просто принять свою судьбу.

Я готовилась встретить смерть, когда незнакомец приблизился ко мне, но вместо того, чтобы напасть, он лишь присел у моего костра, позволяя языкам пламени осветить его лицо. Он был невероятно красив — в нем странным образом сочетались и зрелость, и юность, а его фигура казалась слишком высокой и мощной для простого смертного. Длинные черные, как полночь, волосы обрамляли его пронзительные черты, а из темноты на меня смотрели самые белые глаза, какие мне доводилось видеть. Я отшатнулась от их жутковатой слепоты, но ночной гость лишь улыбнулся моему движению. Мы сидели молча, глядя друг на друга, пока он не откинул капюшон с головы.

— Печаль не должна портить такую красоту, — произнес он. — Поди сюда, дитя, поведай мне о своих невзгодах. Позволь мне разделить твое бремя в благодарность за то, что ты позволила мне погреться у твоего огня.

Я не давала ему никакого разрешения, но пропустила его слова мимо ушей. У меня просто не осталось сил воевать со случайным странником, бродящим среди ночи.

— Ты ведь умеешь говорить? — мягко надавил он.

— Умею. — Мой голос прозвучал хрипло, и я с удивлением осознала, как долго не произносила вслух ни единого слова.

— Прекрасно, дитя мое. А теперь расскажи, что тебя терзает.

— Нет. — Я едва смогла выговорить это единственное слово.

— Нет? — Он склонил свою прекрасную голову, а пламя тревожно отражалось в его мертвенно-белых глазах. У них не было ни зрачков, ни радужки. Они казались бесстрастными, но в то же время источали столько мудрости и скрытых эмоций, что мне было трудно выдержать этот взгляд. — Полагается, я ошибся на твой счет. — Он с грацией поднялся на ноги, натягивая капюшон черного плаща обратно на голову. Сам плащ свисал длинными лохмотьями, напоминая призрачную, сотканную из дыма ткань. — Прости за беспокойство. По ошибке я решил, что ты та, кому я могу помочь. Та, кто может помочь мне.

Он повернулся, собираясь раствориться во тьме, но во мне вдруг взыграл дикий, непреодолимый импульс остановить его, выложить ему всё, о чем он так жаждал услышать.

— Они убили его, — выпалила я, и мужчина замер, не поворачиваясь ко мне лицом. — Боги убили моего мужа.

— Боги? — Он резко развернулся, и его глаза уставились на меня с ужасом и затаенным предвкушением. — Какие именно?

— Валка. — Мой ответ, казалось, ничуть не удивил и не заинтересовал его. — По приказу Хрейнасты.

Незнакомец вздрогнул при упоминании ее имени, мгновенно обратившись во слух, и снова опустился перед костром, сложив руки на коленях. Он хранил молчание, но было нечто в том, как его черные волосы цветом походили на волосы Кейда, как его слепые глаза видели одновременно ничто и всё, как он изучал меня так, будто я была для него целым миром, — всё это открыло шлюзы моей боли. Заикаясь и срываясь, я поведала ему о своей любви к мужу и о его чудовищной гибели. Он внимательно слушал каждую деталь моего прошлого, но его интерес разгорелся с новой силой, когда я заговорила о ритуале, связавшем душу Кейда с его плотью, и о том, как Валка искромсал его тело на куски, раскидав кости по всему свету.

— Я могу помочь тебе, дитя мое, — тихо промолвил темноволосый мужчина, подвигаясь ближе и вглядываясь в меня своими немигающими глазами.

— Каким образом?

— Я уже видел подобное наказание раньше. Душа привязана к телу так, что она тоже оказывается разорвана, а затем заперта в проклятой плоти. Ты поступила умно, сберегла его грудь от пламени. Если бы ты позволила ей сгореть, часть его души оказалась бы уничтожена, и я ничем не смог бы тебе помочь.

— Чем же ты можешь помочь теперь? — с недоумением посмотрела я на него, чувствуя, как всё мое существо ноет от заново пережитой смерти Кейда.

— У меня есть для тебя задание, дитя мое, — серьезно произнес он. — Ты должна выполнить его в одиночку, без моей помощи, но если ты одолеешь выпавшие на твою долю испытания, я клянусь вернуть твоего мужа к жизни.

— Это невозможно, — прошептала я.

Смерть была окончательным и неизбежным ничто. Никакой загробной жизни, никакого наказания или награды, никакого воскрешения. Смерть была концом, бездной, абсолютным сном. Именно поэтому человечество так отчаянно цеплялось за милость богов. Люди хотели, чтобы их жизни были благословлены, прежде чем великая тьма похитит их, и мои родители целились высоко, пытаясь добиться благосклонности Хрейнасты. Почти жаль, что их эгоизм привел лишь к позору, а не к благословению.

— Пожалуй, — он в упор уставился на меня с таким напряжением, что в желудке завязался узел страха. — А может, и нет. Вера, дитя мое. Вот что мне от тебя нужно, и если ты доверишься мне, я исполню твое заветное желание. Если ты поверишь моему обещанию и пройдешь уготованные испытания, я верну тебе мужа.

— Какие испытания? — я знала, что он лжет. Кейд никогда не вернется ко мне, но эта надежда была мне жизненно необходима. Моя душа жаждала поверить этому темному незнакомцу, и горе подавляло всякий здравый смысл.

— Валка разбросал части твоего мужа по самым дальним уголкам королевства. Места его последнего упокоения — это земли великого зла, но если ты отыщешь их все, если сможешь собрать его целиком, я верну его тебе.

— Как такое вообще возможно?

— Ты должна верить. Это всё, что я могу тебе сказать.

Мне не следовало ему верить. Мне не стоило слепо доверять ему, но все рациональные мысли испарились в тот самый момент, когда он пообещал мне вернуть Кейда.

— Дитя мое, — он взял мои хрупкие руки в свои сильные ладони. — Отдай мне свою веру, и я верну тебе то, что было утрачено.

Его пальцы казались теплыми, несмотря на то, что мрак проникал глубоко в мои мышцы, оплетая органы и струясь по венам. Я вдруг осознала, что это лишь второй раз в жизни, когда меня касался мужчина. Второй раз, когда я испытала доброту в соприкосновении с другим существом. Я не брала в расчет солдат Валки, ведь их руки были жестокими, а прикосновения — навязчивыми. Я не могла принять их насилие, и если обещание вернуть Кейда еще оставляло место сомнениям, то мягкость этого темного человека окончательно предрешила мою судьбу. Никто, даже моя собственная семья, никогда не проявлял ко мне такой нежности, и прямо перед пламенем костра я принесла ему свою клятву.

Когда на следующее утро я проснулась, его уже не было, и на мгновение мне показалось, будто вся эта встреча была лишь сном, пока его голос не заполнил мое сознание.

— Помни о вере, и ты найдешь его. Прислушайся к своему сердцу. Твоя любовь укажет тебе путь.

— Кто ты? — спросила я.

Грудь пронзила острая боль, заставляя идти на юг, и я еще не догадывалась, что этот внутренний зов приведет меня прямо к Сиватегу.

— Я никто, дитя мое. Я всего лишь незнакомец в этом мире.