Глава девятая

«Раньше тебе уже доводилось карабкаться в темноте», — говорю я себе, стараясь не замечать вопиющих различий между Сент-Энтом и Верденс-Кантом. Даже в самые темные ночи храм Хрейнасты был залит светом. Будучи столицей королевства, Сент-Энт поддерживал вечное горение священных огней. Факелы освещали улицы, а луна озаряла здание, каждый дюйм которого я знала наизусть. Ночь же на краю света абсолютна. Это совсем другое.

Но я повторяю себе, что это то же самое.

— Потише, дитя мое, — голос Незнакомца звучит в моем разуме. — Незачем спешить.

— Я не знаю, сколько еще смогу продержаться, — произношу я сквозь стиснутые зубы. Мои конечности готовы отказать, а окровавленные пальцы превратились в сплошную рану.

— Ты продержишься столько, сколько потребуется, — отвечает он. — Я не позволю тебе упасть.

— Тогда помоги мне.

— Я не могу.

— Почему нет?

— Ты должна сделать это сама. У тебя должна быть вера.

— У меня есть вера! — выплевываю я. — Я больше года цеплялась за твое обещание. Мое тело ломит. Я так сильно исхудала, что торчат кости, и я вся покрыта солнечными ожогами и шрамами. У меня есть вера, но я измотана. Почему ты не можешь мне помочь?

— Хотел бы я мочь это сделать.

— Это не ответ! — Моя злость эхом отражается от вечных утесов.

— И все же это всё, что я могу дать. Карабкайся, дитя. Не отчаивайся, ибо я с тобой.

— Ты вечно в моих мыслях. — Я делаю глубокий вздох и высвобождаю пальцы из трещины, надеясь нащупать другой уступ в этой непроглядной тьме. — Иногда я задаюсь вопросом, не породило ли тебя мое горе.

— Ты видела мое лицо.

— Дважды. — Я едва не смеюсь от облегчения, когда нащупываю надежную опору. — Это едва ли доказывает мою вменяемость.

— Я здесь, и я реален. Твоя вера привязывает меня и к тебе, и к этому миру. Скоро ты меня увидишь.

— Предпочла бы снова почувствовать твои руки, как у храма Смерти.

— Я бы понес тебя, если бы мог, но пока тебе придется карабкаться в одиночку. Ты почти у безопасного места. Не сдавайся сейчас.

Я издаю стон, подтягиваясь по камням. Я не вижу выступающего уступа, но один участок воздуха кажется темнее остального, и я надеюсь, что мой расчет верен. Я произношу его имя вместо молитвы. Повторяю его во второй раз, затем в третий. Когда мои костяшки наконец касаются уступа, я произношу его имя уже в семьдесят третий раз и вскарабкиваюсь наверх. Долгие минуты я сижу у каменной стены в изнуренном облегчении. Я не погибла. Я умею карабкаться в темноте.

Я шарю в рюкзаке в поисках полоски вяленого мяса и бурдюка с водой. Я съедаю каждый кусочек, но пью очень экономно, а затем снова шепчу его имя, пока сон против моей воли забирает меня к себе.

— Селла?

Его голос звучит иначе. В нем недостаточно глубины. В этом тоне нет громовых раскатов.

— Селла? Дитя мое!

Я резко просыпаюсь, и крик застревает в горле, когда перед глазами не оказывается ничего, кроме пустоты. Я опасно повисла на самом краю выступа и судорожно отползаю назад в безопасность, осознавая, что это был голос не Кейда, а Незнакомца.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Ты наотрез отказывалась просыпаться, — отвечает он в моем разуме.

— Сколько я проспала? — спрашиваю я, замечая, что солнце уже поднялось высоко над головой.

— Не меньше двенадцати часов. Я собирался дать тебе отдохнуть подольше, но передумал, как только твоя рука свесилась за край.

Я тру лицо, и теперь, когда паника отступила, я отчетливо ощущаю ломоту в мышцах. Сон на этой каменистой поверхности ни капли не помог избавиться от боли после подъема. Часть меня хочет просидеть здесь весь оставшийся день и начать восхождение только утром, но я не могу разбрасываться припасами.

— Как думаешь, выше есть еще один уступ?

— Кто знает, что сотворила природа?

— Ты прячешь свое лицо от меня, потому что знаешь, как меня бесят эти полуответы?

— Кто знает мои причины?

Я закатываю глаза и запускаю руку в рюкзак за горстью орехов и семян. Мой голод не утоляется этим скудным перекусом, но экономия привлекает меня куда больше, чем риск умереть от истощения.

— Если ты будешь карабкаться, боги помогут, — произносит Незнакомец.

— Боги отреклись от меня.

— Только не те, кому ты действительно небезразлична.

В моем сознании мелькают образы Лавека и Уденса, а следом — Элскере, божеств любви и брака. Своей утратой я похожа на первых двух, а своими обетами — на последних. Быть может, Элскере все еще благоволит мне. Только посмотри на все, что я совершила во имя любви и брака.

Однако в тоне Незнакомца чувствуется что-то новое — некая нежность, заставляющая задуматься, не скрывается ли за его словами иной смысл. Неужели кто-то еще смотрит на меня с благосклонностью? Будем надеяться, что на вершине Верденс-Канта восседает затворническое божество, наблюдающее за моим подъемом к краю света с одобрением.

— Солнце сияет, — продолжает Незнакомец. — Путь свободен.

Он больше ничего не говорит, но, глядя в небеса, я не могу отделаться от мысли, что он снова направляет меня — точно так же, как было с уступом.

Сдвоенными от боли пальцами я начинаю подъем, и содранная кожа мгновенно кровоточит. Мои мышцы дрожат от истощения, во рту пересохло, несмотря на глоток воды, запивший мой скудный завтрак. Я жалею, что не осталась на уступ еще на одну ночь, но я чувствую его. Он близко. Скоро я найду еще одну рассыпанную кость. Мне осталось собрать так мало, что я почти физически ощущаю вкус его поцелуя. Это воспоминание подгоняет меня вперед, пока я шепчу его имя, вспоминая, как его темные волосы спадали на глаза, как его большие руки всегда находили идеальный упор для скалолазания, как, несмотря на пепел на лбу, он все равно оставался самым прекрасным созданием в этом мире. Я скучаю по его шраму и по тому, как он кривился, когда он улыбался, по тому, каким грубым он казался на моей нежной коже и как послушно ложился под мои пальцы, когда я ласкала его. Я скучаю по каждой детали — от того, как его тело двигалось в унисон с моим, до глубокого голоса, который я уже начала забывать, и улыбки, затмевавшей солнце. Думать о нем больно. Но вспоминать его — значит обретать покой.

Воспроизведение его очертаний в памяти помогает коротать время и отвлекает от вида крови, капающей с костяшек пальцев. Мои колени ободраны, а пальцы на ногах в синяках, но перечисление всего, что я люблю в нем, стирает настоящее и возвращает меня в прошлое. Это дает силы отыскать новую трещину, новую опору для рук, новый уступ для ног, и я замираю от неожиданности, наткнувшись на огромную нишу в скале.

Я не могла заметить ее снизу из-за выступающих валунов, но, подтягиваясь между двумя каменными колоннами, я замечаю тропу, высеченную прямо в горе. Грудь наполняется ликованием. Она достаточно широка, чтобы по ней идти, а открытое небо позволяет свету заливать пространство. Вот почему Незнакомец так подгонял меня. Тропа плавно поднимается вверх по склону, скрываясь в облаках, и я не могу заставить свои ноги не следовать ее зову. Неужели я прошла испытание? Неужели я поднялась достаточно высоко, чтобы Верденс-Кант счел меня достойной и протянул руку помощи?

Я бегу по ней, пока день угасает, часы проходят в умиротворении, но внезапный конец дороги разбивает все мои надежды. Это была лишь передышка, как и тот уступ внизу, и я смотрю на свои изувеченные пальцы. Я не справлюсь с этим снова. Я не могу заставить себя засунуть их обратно в эти крошечные щели.

— Помоги мне, — шепчу я. Ему? Богам? Пустому воздуху? Не знаю.

Мне следовало разбить здесь лагерь на ночь, но я боюсь, что, если засну, уже никогда не возобновлю подъем. И я кладу руки на камни, снова карабкаясь вверх. Я понятия не имею, сколько времени борюсь с этой безжалостной кручей. Я потеряла счет часам, и теперь понимаю лишь одно: я совершила ошибку. Нужно было остаться на тропе и отдохнуть, но вместо сигналов тела я прислушалась к собственному отчаянию. Когда из-за крови на ладонях я теряю сцепление, я осознаю, что совершила не просто ошибку. Я подписала себе смертный приговор, потому что пальцы продолжают соскальзывать, соскальзывать, соскальзывать. Я отчаянно пытаюсь удержаться, но уже слишком поздно, и я лечу вниз.