Восемь

Грозные утесы вздымаются так высоко, что их серость заслоняет солнце. Ничто не касается этой земли, кроме камней и теней. Никакой растительности. Никакой жизни. Никакого цвета. Лишь суровый камень и зазубренные края. И все же этой задачи я не боюсь. Нити, связавшие наши сердца, привели меня сюда, и впервые я смотрю на опасность с уверенностью. Я умею карабкаться, и карабкаюсь хорошо. Сколько ночей мы провели, карабкаясь по стенам храма? Сколько часов он учил мои пальцы цепляться за маленькие уступы и трещины? Он подготовил меня к этому испытанию, дал инструменты для встречи с опасностью, с которой большинству никогда не доводится столкнуться, и я мысленно благодарю его за эту тренировку. Моя любовь не отправила меня в темноту неподготовленной.

— Что там, наверху? — спрашиваю я пустоту. — Что на другой стороне?

— Никто не знает, — отвечает Незнакомец в моем разуме. — Никто еще не перебирался через Верденс-Кант. Это конец нашего мира. Его край.

— Даже боги? — спрашиваю я.

Верденс-Кант — это полоса непригодных для жизни гор и утесов, знаменующая собой границу каждой известной человеку карты. Ни один человек еще не поднимался по этим хребтам и не выживал, чтобы узнать, что скрывается за ними, но раз уж его притяжение затащило меня сюда, Валька по крайней мере преодолел часть пути, чтобы спрятать там его кости. Быть может, за этой природной крепостью прячется обитель богов. Быть может, там меня дожидается истинный облик Хрейнасты. О, увидеть ее настоящее лицо и позволить ей воочию убедиться, во что превратился ее любимый сосуд! Я покрыта шрамами и голодаю. Я сожжена солнцем и исцелована морозами. Я больше не та красавица, что была в день ее призыва. Я — дикарка. Его дикарка, и если мое падение вернет мне его, я приму каждый изъян и каждый безобразный шрам, что дарует эта жестокая жизнь. Пусть Чистейшая посмотрит на то, кем я стала, со стыдом. Стыдом за то, что именно ее эгоизм привел меня к ее ногам такой искалеченной. Впрочем, я бы позволила ей сперва испытать шок, прежде чем придушить ее. Как бы богохульно это ни звучало, я чувствую это каждой клеточкой души. Если мне доведется взглянуть на истинную форму Хрейнасты, я непременно проверю, как долго первородная богиня сможет продержаться с моими пальцами на ее горле.

— Кто же знает, что богам ведомо, а что нет, — отзывается Незнакомец. — Нам не дано ставить под сомнение их разум и знания.

Я фыркаю на его слова, но его тон звучит игриво — так, будто он сам наполовину не верит в то, что говорит.

— Это действительно край света?

— Карабкайся и узнаешь, мое дитя.

Я запрокидываю голову, пытаясь разглядеть, где монотонные пики растворяются в бесцветных тучах. Чтобы преодолеть такую высоту, понадобятся дни. Дни, в течение которых все мое выживание будет зависеть исключительно от того, что я смогу унести за спиной. Верденс-Кант — это бесплодная каменная цитадель. На его суровых кручах не растет ни единой травинки. В расселинах нет пресной воды. Моя единственная надежда на питье — дождь, но если небеса разверзнутся и заплачут, я вряд ли сочту это за благословение. Дождь сделает камни скользкими, а мои пальцы — дрожащими. Утолить жажду — значит пожертвовать безопасностью, поэтому мне нужно взять с собой ровно столько припасов, чтобы хватило на весь подъем. Если я возьму слишком много, вес придавит меня к земле, а бритвенно-острые пики не оставят ни единого шанса на удобный отдых; но если я понесу слишком мало, мои иссохшие кости пополнят ряды тех, кто сгинул в этой серости. Моя уверенность внезапно тает. Этим высотам плевать на мое мастерство. Их свирепство сломит меня точно так же, как и всех остальных до меня, кто пытался бросить вызов границам этого мира.

— Ты останешься со мной? — спрашиваю я пустоту, подходя к поднимающимся ввысь утесам.

— Я всегда с тобой, дитя мое, — следует мгновенный ответ.

Я уже сбилась со счета, сколько времени прошло с тех пор, как я с позором бежала из Сент-Энта. Кажется, прошел уже не один цикл. А может, и больше? И все эти мучительные дни Незнакомец оставался моим единственным спутником, моей единственной опорой. Если бы не его голос, я бы давно погрузилась в безмолвное безумие. Этот закутанный в плащ и капюшон мужчина, которого я почти никогда не видела, удерживает мой голос на этой земле. Чем больше его костей я нахожу, тем ближе подбираюсь к разгадке того, способен ли Незнакомец сдержать свое обещание, и это лучшее доказательство моей надломленности — я так боюсь конца нашего времени вместе, даже если он лжет. Я не хочу, чтобы он оставлял меня.

— Всегда? — спрашиваю я, потому что я устала. Мне страшно. Я обессилена.

— Ты и сама знаешь ответ на этот вопрос, — произносит он, и я замираю, когда мои пальцы находятся в дюйме от острого камня. — Не медли, дитя мое. Верденс-Кант и сам по себе достаточно грозный враг. Не позволяй глупым мыслям, которые, как ты знаешь, являются ложью, добавлять тебе испытаний.

— Справлюсь ли я? — спрашиваю я, начиная бесконечный подъем, который еще не пережил ни один смертный.

— А как ты думаешь?

— Я должна.

— Значит, справишься.

Я карабкаюсь до тех пор, пока мои конечности не теряют чувствительность, а затем продолжаю лезть дальше. Мои пальцы кровоточат. Бицепсы дрожат. Ноги покрываются волдырями, однако я преодолела лишь малую толику пути к вершине этого утеса. Я часто останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и прислушаться, надеясь, что его притяжение приведет меня к его костям. Тяжесть рюкзака безжалостно врезается в плечи, кожа под ремнями покраснела, но каждый раз, когда у меня возникает искушение облегчить ношу — сделать глоток воды или отправить в рот сушеные фрукты и орехи, — я смотрю на то, как далеко до небес. Верденс-Кант бесконечен. Быть может, это и есть край света, потому что утесы уходят в небо на веки вечные. У этих гор нет вершин, а потому глупцы, что вцепляются пальцами в трещины, умирают от старости, так и не дождавшись верхушки, которой попросту не существует.

Пока что погода благоволит мне. Солнце светит, но не слишком жарит. Ветер дует, но не слишком резко. Нет ни дождя, ни угрозы шторма на горизонте, но ночь стремительно приближается. Я не понимаю, как солнце уже клонится к закату. Кажется, утро было всего лишь пару минут назад. Мое путешествие к небесам только началось, так как же тьма уже настигает меня? День проскользнул беспечно, напряжение в мышцах заставило меня потерять счет времени, и это меня беспокоит. Возможно, именно поэтому никто не выживает на Верденс-Канте. Возможно, эта борьба проходит так стремительно, что скалолазы оказываются в ловушке на этих утесах на долгие циклы. Нам суждено проживать дни как мгновения, а циклы — как часы. Сколько мне будет лет, когда мои ноги наконец снова коснутся земли? Буду ли я седой и сморщенной? Останутся ли от меня лишь падающие кости, которые развеет ветер?

— Ночь стремительно приближается, — голос Незнакомца проникает в мой разум, и я издаю стон, когда острый камень рассекает мой и без того окровавленный большой палец.

— У меня есть глаза.

— Тогда используй их, чтобы найти ночлег. Ты не сможешь карабкаться в темноте.

— Здесь нет ничего, кроме острых краев и шипов, — ворчу я. — Если ты не хочешь, чтобы я насадила свою плоть на один из них ради сна, мне придется карабкаться дальше.

— У тебя нет времени на споры, дитя мое, — укоряет он. — Цинизм тебе не к лицу в таком положении.

— Тогда найди мне безопасное место.

— Я не могу помочь тебе. Ты сама это знаешь.

— Тогда не говори мне об опасности, в которой я нахожусь. Я прекрасно о ней знаю. — Он умолкает, и я тут же жалею о своих черствых словах. — Прости. Мне страшно. Мне всегда страшно.

— Я знаю, дитя мое. — Его голос звучит сокрушенно. — Думаешь, мне нравится смотреть, как ты страдаешь? За эти темные дни я привязался к тебе. Возможно, ты единственное, о чем способно заботиться мое черствое сердце.

— Тогда почему ты не можешь помочь мне?

— Потому что…

— Это не ответ.

— Потому что так должно быть. В конце ты всё поймешь.

— Если я доживу до этого «конца».

— Селла. — Незнакомец впервые называет меня по имени, и вместо того чтобы эхом отозваться в моем разуме, его голос звучит прямо возле моего правого уха. От неожиданности я резко дергаю головой туда, почти ожидая увидеть его цепляющимся за скалу, но камни пусты.

Я наклоняю голову, утирая пот рукавом, когда замечаю его. Уступ. Он выступает из скалы, и его поверхности вполне достаточно, чтобы вместить мое тело для сна. Он находится на приличном расстоянии от места, где я вишу, и мне придется устроить гонку со временем, чтобы добраться до него до того, как закат погрузит мир во тьму, но он все же там. Справа от меня. Там, где громко и отчетливо прозвучал голос Незнакомца.

Я улыбаюсь его своеобразной помощи и беру курс на уступ. Я двигаюсь настолько быстро, насколько позволяют мои окровавленные пальцы, но мне не соревноваться с солнцем. Оно опускается все ниже, ниже и ниже, и мои конечности дрожат. Я должна добраться до уступа прежде, чем свет покинет меня. Без его помощи трещины в скале слишком малы, чтобы найти их на ощупь.

— Скажи, что я успею, — стону я, испытывая острую потребность зацепиться за что-то мыслями, кроме сводимых судорогой мышц.

— Поторопись, дитя.

— Скажи, что я успею, — повторяю я.

— Это известно лишь тебе одной.

— Вот почему ты никогда не показываешься? Потому что ты меня бесишь и боишься, что я влеплю тебе пощечину за твою вечную вредность?

— С удовольствием бы на это посмотрел.

— Я тоже, — смеюсь я. Незнакомец выше моего рослого Кейда, и хотя я никогда не видела его без черного плаща, я ни на секунду не сомневаюсь, что он прекрасно сложен. Мой исхудавший скелет не сможет тягаться с его силой.

— Зато видишь, как твое раздражение вытесняет все остальные мысли?

Он прав. Чем больше мое тело охватывает злость, тем меньше оно ощущает невыносимое желание разжать пальцы и сорваться вниз. — Скажи, что я успею.

— Ты должна, — отзывается он. — Я вовсе не горю желанием собирать твои разлетевшиеся по округе кости.

— Тогда прикажи солнцу остановиться.

Оно садится слишком быстро. Мне ни за что не добраться.

— Дитя мое, будь судьба солнца в моих руках, я бы так и сделал.

Я верю ему. В глубине души я доверяю Незнакомому: он бы сделал всё, о чем бы я ни попросила, если бы мог. Я подозреваю, что что-то мешает ему помочь мне, защитить меня, но то, как его голос всегда ласкает слова «дитя мое», заставляет меня чувствовать себя именно так рядом с ним. Будто я его дочь. Горько признавать, но этот человек, которого я почти никогда не вижу, с пугающими белыми глазами и способностью говорить прямо в моем разуме, оказался мне куда большим отцом, чем тот, что произвел меня на свет.

— Ты почти у цели, — подбадривает он, и он прав.

Уступ так близко, что я почти физически ощущаю его надежность, но эти чувства теперь — лишь несбыточные мечты.

Солнце село. Я ослепла и застряла на отвесной стене Верденс-Канта, держась над пропастью мира лишь кончиками пальцев, застрявших в трещине.